Читаем В высших сферах полностью

Харви отрицательно покачал головой:

— В соглашении нет срока. — И, порывшись во внутреннем кармане, он вытащил оттуда сложенную бумагу и бросил ее на стол премьер-министра. — Прочтите, и сами увидите.

Хоуден почувствовал, как у него дрожит рука, когда он ее протянул. Если это оригинал, единственный экземпляр… Это была фотокопия.

На минуту он потерял над собой власть.

— Ах ты, идиот!

— Почему?

— Ты фотокопировал…

— Да никто же не знал, что я копировал. К тому же я все время стоял возле машины.

— У копировальных машин есть негативы.

— Негатив у меня, — спокойно произнес Уоррендер. — Я сохранил его на случай, если понадобятся копии. Оригинал тоже в безопасном месте. — Он повел рукой. — Почему вы не прочитаете? Ведь мы сейчас об этом говорили.

Хоуден опустил голову, и слова проникли в него. Текст был составлен просто, по-деловому и написан его рукой.

«1. X. Уоррендер отходит от руководства и поддерживает Хоудена.

2. Племяннику X. Уоррендера (X. О’Б.) предоставляется лицензия на ТВ.

3. X. Уоррендер входит в состав кабинета министров Хоудена с правом выбора своего портфеля (за исключением внешних сношений или здравоохранения). Дж. X. не может отправить в отставку X. У. за исключением случаев, связанных с неблагоразумием и скандалом. Если такое произойдет, вся ответственность ложится на У. X. и не затрагивает X. У.»

Под этим стояла дата — девятилетней давности — и инициалы, начертанные обоими.

Харви Уоррендер спокойно произнес:

— Видите, как я и говорил, в соглашении не указан срок.

— Харви, — медленно произнес премьер-министр, — стоит ли взывать к вам? Мы же были друзьями…

Голова у него шла кругом. Достаточно копии попасть в руки какого-нибудь репортера, и это — крах. Не может быть никаких объяснений, никакого маневра, никаких надежд, — только разоблачение, позор…

Руки у него вспотели.

А тот, другой, покачал головой. Хоуден понимал, что натолкнулся на стену… непреодолимую, тут никакие уговоры не помогут. Он все же попытался еще:

— Тогда хотя бы был фунт мяса, Харви, и даже кое-что побольше. А теперь-то что?

— Я вам скажу! — Уоррендер пригнулся к столу и заговорил жестким напряженным шепотом: — Оставьте меня, дайте мне возможность сделать что-то стоящее. Возможно, если мы перепишем закон об иммиграции и сделаем это по-честному — изложив все так, как мы поступаем, — может быть, тогда у наших людей проснется совесть и они захотят перемен. Может быть, то, как мы поступаем, следует изменить, может быть, в конечном счете нужны именно перемены. Но мы не можем их начать, не сказав сначала обо всем честно.

Хоуден с озадаченным видом покачал головой:

— Не вижу в этом смысла. Я вас не понимаю.

— Тогда позвольте разъяснить. Вы упомянули про фунт мяса. Думаете, мне это важно? Думаете, я не мог бы отступить и ликвидировать наше соглашение, если бы это было возможно? Я вам вот что скажу: были ночи — и немало таких, — когда я лежал до рассвета без сна, ненавидя себя и тот день, когда я подписал это соглашение.

— Почему, Харви? Возможно, помогло бы, если б высказать все напрямик… что угодно могло бы помочь…

— Я продался, верно ведь? — Теперь Уоррендер заговорил со страстью. — Продался за мешок картошки, который того не стоил. И я тысячу раз жалел с тех пор, что мы не можем снова оказаться в зале конгрессов, где я мог использовать свои шансы против вас… какие у меня на тот момент были.

Хоуден мягко произнес:

— Полагаю, я в любом случае победил бы, Харви. — И на миг почувствовал глубокое сострадание. «Наши грехи, — подумал он, — возвращаются к нам в той или иной форме в зависимости от того, какими мы стали».

— Я в этом не уверен, — медленно произнес Уоррендер. И поднял взгляд. — Никогда не был до конца уверен, Джим, что я не мог сидеть за этим столом вместо вас.

«Значит, вот оно», — подумал Хоуден: он так себе это и представлял, только кое-что добавилось. Совесть и неосуществившиеся мечты о славе. Комбинация внушительная. И он осторожно спросил:

— Нет ли в том, что вы говорите, противоречия? С одной стороны, вы говорите, что ненавидите подписанное нами соглашение и, однако же, настаиваете на соблюдении его условий.

— Я хочу сохранить то хорошее, что есть, а если вы отправите меня в отставку, мне конец. Потому я за это и цепляюсь. — Харви Уоррендер вытащил платок и вытер вспотевшую голову. Помолчав, он сказал, уже мягче: — Иногда я думаю: может, было бы лучше, если бы нас раскрыли. Мы оба — фальшивки, и вы, и я. Быть может, тогда было бы установлено истинное положение вещей.

Это было уже опасно.

— Нет, — быстро произнес Хоуден, — есть лучшие способы, поверьте.

Он был теперь уверен в одном: Харви Уоррендер умственно неполноценен. Им надо руководить — уговаривать при необходимости, как ребенка.

— Хорошо, — сказал Джеймс Хоуден, — забудем об отставке.

— А как насчет Акта об иммиграции?

— Акт остается неизменным, — решительно заявил Хоуден. Компромиссам есть предел — даже в данном случае. — Кроме того, я хочу, чтобы что-то было предпринято в отношении этой ситуации в Ванкувере.