— Нет, я ничего не изменил и не изменю. То, что происходит сейчас — если вы сами не догадались, — всего лишь преднамеренная политическая демонстрация, устроенная безответственными элементами. — Репортеры заработали карандашами, а Хоуден продолжал: — Эти элементы — и мне нет нужды их называть — используют данную незначительную проблему, пытаясь отвлечь внимание общественности от реальных достижений правительства в более важных вопросах. Более того: я говорю вам, что пресса, продолжая уделять особое внимание этому малозначительному делу в такое время, когда нашей стране предстоит принять серьезные и важные решения, одурачена или же безответственна, а быть может, и то и другое.

Он увидел, как Брайан Ричардсон затряс головой. «Да ладно, — подумал Хоуден, — газеты часто ведут себя по-своему, и атака порою является лучшим способом защиты». Немного поостыв, он уже сдержаннее продолжал:

— Вы, джентльмены, должны помнить, что я терпеливо и долго отвечал на вопросы по этой теме три дня назад. Но если вы забыли, я снова подчеркну, что правительство намерено держаться закона, каким является Акт об иммиграции.

Кто-то спокойно спросил:

— Вы хотите сказать, что дадите Дювалю гнить на корабле?

Премьер-министр отрезал:

— Это вопрос не ко мне.

Это был неудачный подбор слов — он-то имел в виду, что решение этого вопроса выходит за рамки его юрисдикции. Но упрямство помешало ему исправить сказанное.

К вечеру эта его фраза обошла всю страну от побережья до побережья. Ее повторяли по радио и ТВ, и редакторы утренних газет с небольшими изменениями били в одну точку:

О Дювале: «Меня это не касается».

Пресса, общественность — «безответственны».

Глава двенадцатая

Ванкувер, 4 января  

1

Самолет премьер-министра сел в аэропорту Оттавы в 1.30 дня по восточноевропейскому времени. В Ванкувере в этот момент — а он находился на расстоянии четырех провинций и трех зон времени к западу — было еще утро и время приближалось к 10.30, то есть к тому часу, когда приказ nisi касательно освобождения Анри Дюваля должен был слушаться у мирового судьи.

— Почему у мирового судьи? — спросил Дэн Орлифф у Алана Мейтленда, перехватив его в набитом народом верхнем коридоре здания Верховного суда. — Почему не в судебном зале?

Алан только что вошел с улицы, где поднявшийся ночью резкий холодный ветер вызывал дрожь. Теперь в теплом помещении вокруг них крутились люди — адвокаты в развевающихся мантиях спешили мимо; совещались в последнюю минуту с истцами или ответчиками; судейские служащие; репортеры — этих последних сегодня было больше обычного из-за интереса, какой вызывало дело Дюваля.

— Слушание будет проходить в зале суда, — поспешил сказать Алан. — Я не могу задерживаться: наше дело начнут рассматривать через несколько минут.

Его смущало то, что Дэн Орлифф стоял с раскрытым блокнотом и нацеленным на бумагу карандашом. Ему пришлось столкнуться с этим не раз в последние несколько дней — с тех пор как появилась первая заметка Орлиффа, затем вчера опять, после того как стало известно, что он подал прошение, основанное на Habeas corpus. Посыпались интервью и вопросы. Действительно ли он завел дело? Чего он ожидает? Если будет признано, что он прав, — что дальше?..

Он уклонился от ответа на большинство вопросов, объясняя это профессиональной занятостью, да и в любом случае, говорил он, он не может обсуждать дело, которое находится sub judice[16]. Он сознавал также, что судьи не любят адвокатов, жаждущих рекламы, и поэтому ему было очень не по себе от внимания прессы. Но сколь бы это его ни заботило, вчера и сегодня появилось множество заголовков, как и сообщений по радио и телевидению…

А начиная со вчерашнего дня посыпались телефонные звонки и телеграммы со всей страны, от совсем незнакомых людей — в большинстве от таких, о ком он никогда и не слышал, хотя, правда, было несколько известных имен. Все желали ему успеха, несколько человек предлагали деньги, и под конец его растрогало то, что участь попавшего в беду одинокого человека все-таки вызвала настоящее сострадание.

Сейчас, как только Алан остановился поговорить с Дэном Орлиффом, его окружили и другие репортеры. Один из них — неместный, которого Алан запомнил со вчерашнего дня (он считал, что это репортер из монреальской «Газетт»), — спросил:

— Да, а почему это будет у мирового судьи?

Алан решил, что надо уделить минуту для разъяснения. Это ведь не судебные репортеры, и пресса помогла ему, когда была нужна помощь…

— Все вопросы, кроме официальных слушаний, — поспешил он пояснить, — разбираются у мирового судьи. Но обычно столько вопросов оказывается на повестке дня, столько к этому привлечено людей, что судья переносит дело в зал заседаний, который на время как бы становится его кабинетом.

— Что за чертовщина! — послышался голос из задних рядов. — А как отнестись к старинной поговорке, что закон — дышло?

Алан усмехнулся:

— Если я соглашусь с вами, то вы ведь сможете меня процитировать.

Стоявший впереди маленький мужчина спросил:

— А Дюваль сегодня тут будет?