Читаем В тихом омуте черти водятся (ЛП) полностью

Теперь же, когда необузданная грива не оттягивала внимание на себя, Теодор наконец увидел, что из себя представляет Гермиона Грейнджер. Медленно, смакуя каждую деталь, он упивался её вечно вздёрнутым подбородком, полными, упрямыми губами, чётко очерченными скулами, высоким лбом. Вот только в глазах её уже не было той задорной искорки, которую Тео отлично помнил. Острый ум по-прежнему прослеживался, но взгляд был пронизан усталостью, или даже лёгким раздражением…. Хотя, может, Тео ошибался, и там застыла обыкновенная скука вперемешку с сарказмом? Он на самом деле не мог определить с точностью, что сейчас выражали глаза бывшей заучки.

Её очень короткая стрижка показалась Нотту чрезвычайно привлекательной, потому что теперь стала заметна красивая шея, и ничто не отвлекало внимания от мягких изгибов изящного тела. И вообще… с изгибами и пышностью у неё всё было в порядке… Настолько в порядке, что к Теодору с новой силой вернулась сухость в горле, а затихшее сердце в который раз заколотилось быстро и рвано.

Странно, как простая стрижка смогла изменить всю манеру поведения, делая человека совершенно неузнаваемым, как моментально она добавила загадку туда, где её никогда не было. Это казалось настолько невероятным, что походило на сумасшествие.

«Я не узнал Грейнджер — чистое безумие», — усмехнулся Нотт.

— Тео, может, поделишься шуткой? Я бы тоже с удовольствием посмеялась, — тихий голос застал врасплох, и он тут же перестал улыбаться.

Теодор помолчал, пристально вглядываясь в эту знакомую незнакомку, а затем сверкнул кривой ухмылкой.

— Угостишь сигаретой, Грейнджер? — спросил, приближаясь к колонне, на которую она опиралась.

— Эта — последняя, к сожалению, — пробормотала она, наблюдая за Тео с непонятным интересом. — Но я могу ею поделиться, если ты не возражаешь.

Что-то граничащее с вызовом сверкнуло в её глазах, и Нотт, пытаясь скрыть улыбку, выгнул бровь.

— Я не против, Грейнджер. А ты?

— Разумеется, нет, Тео. Хотя я против того, что ты до сих пор называешь меня Грейнджер. Не находишь, что это как-то по-детски?

И она вытянула обнаженную руку, передавая Теодору сигарету, которую курила. Он принял, затянулся и почувствовал, что сердечное стаккато отдаётся теперь не только в груди, но и пульсирует в месте, находящемся гораздо ниже.

Так они и стояли в тишине, по очереди затягиваясь и не отрывая друг от друга глаз. Тео весь процесс показался тревожно-возбуждающим, а к концу сигареты он точно знал, что окончательно погиб.

Ведьма отвернулась, чтобы потушить докуренную сигарету, и у Тео дыхание перехватило, когда он увидел её ягодицы, обтянутые чёрным шёлком платья.

«Мерлинова борода, когда Грейнджер успела стать такой соблазнительной?»

Восхитительный изгиб между узкой талией и роскошными бёдрами был так аппетитно обтянут облегающим платьем, что Тео хотелось застонать. С каким наслаждением он сейчас проследил бы эти манящие линии кончиками пальцев, ладонями, языком.

«Да не смеши, это же Грейнджер», — отругал он сам себя, по-прежнему не в силах оторвать взгляд.

Ситуация складывалась нелепая, даже не так — нереальная… Он, Теодор Нотт, был внезапно сражён желанием. Он хотел Гермиону Уизли. Здесь и сейчас. Эта идея, настойчиво трепещущая в голове, вызвала заметную реакцию в паху. Он покачал головой в полном недоумении и сунул руки в карманы, надеясь получить хоть какой-нибудь контроль над собой.

— Мне нравится твоя стрижка, — сказал он.

— Спасибо, Тео.

Грейнджер так и не повернулась к нему. Просто стояла там, на лестнице, молча вглядываясь в темноту. Свежий ночной воздух вызвал волну мурашек, и она поёжилась, обнимая себя в тщетной попытке согреться. Теодор глаз не мог отвести: кожа её мягко мерцала в тёплом свете газовых фонарей, а на затылке несколько непослушных прядок выбились из причёски. Даже коротко остриженные, они по-прежнему гордо и неукротимо завивались, словно напоминая о несговорчивом и упрямом, поистине достойном дикой львицы характере хозяйки.

И (твою же мать!) Тео знал, что сходит с ума, но ничего не мог поделать. Не желая сдерживать себя, он шагнул вперёд и прижался губами к этим бесстыдно манящим кудрям. Он намеренно оставил руки в ловушках карманов, потому что не собирался позволять себе лапать Грейнджер (чёрт, Гермиону!) здесь, на вонючей лестнице.

Понимая полнейшую бессмысленность своего поведения, Теодор по-прежнему упрямо целовал и покусывал нежную кожу шеи, в любую секунду ожидая упрёков, а может быть даже хлёсткого удара по лицу: её вспыльчивый характер знал каждый в волшебном мире.

Однако секунды шли, а отпора всё не было. Дыхание Гермионы стало неглубоким и прерывистым, и Тео, чувствуя всё больший голод и желание, вытащил руки из карманов, развернул ведьму к себе лицом и поцеловал в губы. Она не ответила, но и не остановила его. Несколько ободрённый, он обхватил её за талию и прижал к своему телу, откровенно демонстрируя, как сильно желает её.