Читаем В тени полностью

– Ты не обижайся, так надо! Много разной швали сейчас по лесам кантуется, – словно оправдываясь, сказал Говоров. – Как здоровье?

– Ничего, жить можно, – ответил Смирнов и посмотрел на офицера, внимательно наблюдавшего за этой встречей.

– Вот и хорошо, сейчас поедем в полк, – произнес Говоров. – Нам как раз командиров рот не хватает. Немцы жмут, большие потери в полку.

Они вышли из избы и направились к «Эмке», стоявшей под деревом. Дорога до полка заняла минут двадцать пять – тридцать.

– Знаешь, Смирнов, скажи спасибо сержанту Вавилову, это он сумел сообщить о том, что вы вышли из окружения и сейчас находитесь в Малиновке. Иначе шлепнул бы тебя этот лейтенант…

– Странно как-то, товарищ Говоров. Разрешите вопрос?

Тот, молча, кивнул.

– Что с генералом, которого мы арестовали?

– Расстреляли, – равнодушно ответил чекист.

– А правда, что органами был арестован и командующий Западным округом генерал Павлов? Мне об этом сообщил сотрудник Особого отдела.

– Не знаю, что тебе ответить. Скажу только разве правильно вывести войска в летние лагеря, без оружия и боеприпасов, вместо того, чтобы привести их в состояние боевой готовности? Больше я тебе ничего говорить не буду, не маленький – сам поймешь.

***

Утром, когда барак завтракал жидкой овсянкой с листами сырой капусты, к Мерецкову привязался один из заключенных:

– Скажи, генерал, за что тебя сюда упрятал Сталин? Чего молчишь, почему не расскажешь братве о том, что вы там, в Кремле, не поделили?!

Мерецков почувствовал на себе десятки вопрошающих взглядов и сразу понял, что его пытаются спровоцировать.

– А что мне с ним делить-то было? Он – вождь, а я – генерал, каких у него много, – уклончиво ответил он.

– Врешь, генерал! Сейчас война, и генералы нужны фронту; а ты почему-то здесь. Так что колись, ваше благородие!

– Я не собираюсь оправдываться! Ты кто такой?!

– Я – вор, а вот ты, генерал, – предатель! И я не хочу сидеть с тобой за одним столом!

Мерецков вскочил из-за стола, и схватил за грудки обидчика. Камера, моментально разделилась на две половины, и началась потасовка. Кто-то из «блатных» попытался ударить генерала заточкой из гвоздя, но ему не позволил этого сделать мужчина богатырского телосложения. Он со всей силы ударил «блатного» кулаком в челюсть, отчего тот выронил оружие и отлетел метра на три в сторону. Дверь барака открылась, и в помещение ворвались конвоиры, которые стали направо и налево месить всех, кто попадал им под руку. Минуты через две в бараке стало тихо.

– Кто начал драку? – спросил вошедший в помещение офицер. – Чего молчите? Языки отсохли?

Заключенные молчали, с ненавистью глядя друг на друга.

– Хорошо, – произнес офицер. – Мерецков, Силин, Гаврилов и ты, Малин, вышли из барака!

Генерал вышел последним. Офицер подошел к нему и негромко сказал:

– Что, Мерецков, решил повоевать с «блатными»? Глупо. Они тебя на ремни порежут… Всех в карцер! Пусть посидят, подумают немного.

Кирилла Афанасьевича завели в небольшую камеру и быстро закрыли за ним дверь. Койки в помещении не было, и он сел прямо на холодный пол.

«Правильно ли я поступил, вступив в драку с «блатным? – размышлял он. – Ведь меня легко могли зарезать! Как же я поддался на эту провокацию? Задача любого режима уничтожить тех, кто мыслит по-иному; и не важно, как это произойдет, сомнет ли его режим или завалят ножом».

Натуру Мерецкова всегда определяло деятельное начало. С семи лет он уже начал помогать отцу, пахать землю. С детских лет Кирилл Афанасьевич научился относиться к любому делу дотошно и пытливо. Благодаря этим качествам, его военная карьера складывалась весьма успешно. Он быстро прошел путь от начальника штаба отряда Красной гвардии, в городе Судогде Владимирской губернии, до главы Генерального штаба Красной Армии.

Все эти шаги по карьерной лестнице не обходились без ошибок. Однако ошибки были абсолютно разными. Мерецков определял их количеством вреда, который они приносили людям. Сейчас шла война, поэтому каждая ошибка командующего армией или фронтом могла привести к гибели сотен тысяч жизней!

В коридоре штрафного изолятора запахло махоркой. Это был единственный запах, связывающий его с волей. Кирилл Афанасьевич поднялся с пола.

«Пять шагов, поворот и снова пять шагов, – размышлял он про себя. – Да, ему повезло, ведь могли закрыть в «пенал», где не только не сделаешь ни шага, но и не вздохнешь…»

За маленьким окном, которое словно запуталось в паутине решеток и колючей проволоки, стало темно. Наступала ночь – время для анализа ошибок и размышлений.

«Можно ли отнести к ошибке мою служебную записку, адресованную Сталину? – подумал Мерецков, прислонившись спиной к сырой стенке камеры. – Может быть, не стоило все это писать? А, может, я говорил с вождем как-то не так? Была ли вообще какая-то польза от моей записки? Обязан ли я был сообщать Сталину о положении на фронте?» Но он был советником и считал своим долгом подсказать вождю выход из создавшейся ситуации.

Мерецков прислушался: из коридора доносился богатырский храп надзирателя. Он невольно улыбнулся и снова предался размышлениям.