Двигатель джипа взревел, и мы покатились, подпрыгивая, по посыпанной гравием обочине, пока огромные колеса не выехали на асфальт. Но вместо того чтобы развернуться обратно, в сторону Иерусалима, мы продолжили двигаться в том же направлении, в котором ехал Фридман, туда, где все запланированное и построенное заканчивалось и внезапно и неотвратимо наступала пустыня. И пока мы туда ехали, мне пришла в голову неуместная мысль о садах Кафки, о садах, которые, как сказал мне Фридман, он выращивал везде, где жил: в кибуце на севере, у разных домов, в которых селился в Тель-Авиве, пока наконец не стал достаточно знаменитым и – поскольку он по-настоящему не старел и не переставал выглядеть, как тот Кафка, в которого неизбежно немного влюбляешься, когда видишь впервые на открытке, – ему не пришлось уехать из города навсегда. Я представляла себе его сады, полные роз и жимолости, кактусов и пышной душистой сирени. Наш армейский автомобиль двигался к желтым холмам, а я удивительно отчетливо видела Кафку, видела, как он аккуратно прислоняет небольшую садовую лопату к каменной стене и смотрит в небо, словно ищет признаки надвигающегося дождя. И внезапно – эти яркие искры детства всегда приходят внезапно – я вспомнила случай, произошедший через год после того, как мой брат нашел сережку в бассейне «Хилтона». Мы жили в Лондоне у бабушки с дедушкой, пока родители ездили в Россию, и как-то раз нам с братом ужасно захотелось шоколада, который продавался в соседнем магазине. Не знаю, почему мы не попросили денег у бабушки. Наверное, решили, что она откажет, а может, нас привела в восторг идея добыть шоколад тайком. В саду перед нашим коттеджем на две семьи дедушка выращивал розы, которые для меня остаются воплощением архетипа розы – я не могу подумать или сказать слово «роза», не представив себе эти изящные душистые английские цветы. Мы нашли на кухне бабушкины тяжелые металлические ножницы и просунули стебли роз между лезвий, высоко, почти под самыми чашелистиками, пока большие головки цветов не полетели на землю. Мы деловито обернули срезанные цветы в фольгу и придумали, чтó нужно будет соврать, чтобы люди их купили. Мы встали на улице и запели: «Розы, розы, покупайте розы, розы на благотворительность в помощь детям!» К нам подошла женщина. Я помню, она была очаровательная, с тщательно причесанными темными волосами под фетровой шляпкой. Она поставила на землю сумки. «Это точно на благотворительность?» – спросила она нас. Позже именно этот ее вопрос и выбил нас из колеи. Она давала нам шанс передумать и во всем признаться, но мы им не воспользовались и еще упорнее стояли на своем. Мы кивнули: да, да, точно. Она вынула бумажник и освободила нас от наших цветочных кульков – их было шесть или восемь. Брат взял монеты, и мы быстро молча пошли вперед. Но по дороге к магазину нас вдруг окутало мучительное облако вины. Мы сделали то, чего не должны были делать: обезглавили дедовы розы, продали их, соврали чужой женщине, и все ради собственных аппетитов. Ощущение долгосрочности нашего проступка, невозможности его исправить было невероятно тяжким. Не помню, я повернулась к брату и наконец заговорила или это он повернулся ко мне, но слова помню отчетливо: «Ты чувствуешь то же, что и я?» Больше сказать было нечего. Мы присели возле тротуара, выкопали ямку в земле и закопали монеты. Без слов было понятно, что мы никогда не скажем никому о том, что наделали. Однажды я рассказала эту историю своим детям. Она их сильно зацепила, они требовали снова и снова ее повторять. Они вспоминали о ней много дней. «Но зачем вы закопали деньги?» – все спрашивал мой младший сын. «Чтобы от них избавиться», – сказала я ему. «Но они все еще там, – отозвался он, качая головой. – Даже сегодня, если вы вернетесь на это место и раскопаете землю, монеты будут там».

Периодически, когда в кузов джипа залетал ветер, поднимая брезентовые боковины так, что они хлопали, будто крылья пойманной в ловушку птицы, Шехтман ловил мой взгляд и осторожно улыбался мне мягкой и понимающей улыбкой, в которой, возможно, присутствовала даже грусть, а собака, имя которой я никогда не спрашивала, издавала такой стон, будто она прожила тысячу лет и знала конец всех историй.

Последний царь