Читаем В случае счастья полностью

Жан-Жак не понимал, как мог столько времени обходиться без чувственных удовольствий. Идея заняться любовью с Соней стала смыслом его жизни. Все прочее – всего лишь промежуток, ожидание наслаждения. Ему нравилось, когда она во время любви не снимала трусики. Пока он целовал только ее левую грудь; правая неделями чувствовала себя забытой, не ведая, что это не что иное, как стратегия – попрание привычки.

Жан-Жак хотел сохранить частицы Сони на потом, чтобы, открывая их (открытие – синоним величайшего из удовольствий), длить наслаждение еще и еще; он словно пытался перехитрить глупую любовную жизнь с ее пресыщением.

Он полюбил день, когда она достала из косметички зеркальце – причесаться, повернуть вспять жизнь своих волос. Рука дрогнула, зеркальце упало и разбилось. И она с улыбкой оглянулась на него:

– О! Семь лет счастья!

Она была такая легкая, такая счастливая, такая ласковая, такая добрая, такая нежная, такая позитивная, такая волнующая, такая рассудительная, такая непокорная, такая жизнерадостная, что Жан-Жак потерял голову. Эту прожитую минуту он мог ощутить во всей ее временной увесистости. Ему хотелось переживать ее снова и снова, и еще много раз. Ему не хватало сил встать и поцеловать ее, любить ее. Такого счастья он не испытывал со времен Женевы; тут была новая Женева. И это было самое ужасное. Пугающее будущее обволакивало его неясной тенью. Никто не знает, что делать в случае счастья. У нас есть страховка на случай смерти, страховка на машину и на случай смерти в машине. Но кто застрахует нас от счастья? И он понял, что счастье, такое сильное счастье, – это худшее, что могло с ним случиться.

IV

Родители Жан-Жака погибли в автокатастрофе. Внезапный удар надолго отбросил его в неприкаянность. Вполне естественно, что он надеялся обрести новую семью в лице родителей Клер; больше того, Ален и Рене (их звали Ален и Рене), наверное, могли бы вновь пробудить в нем сыновние чувства. Можно понять, насколько ему поначалу хотелось их любить. Но – вечная история – стоит нам поселить в себе хотя бы слабую надежду, как ее тут же выселяют. Встретившись с будущими родственниками, Жан-Жак через три минуты понял, что они станут лишь нелепым источником головной боли. Которую придется терпеть каждый воскресный день в порядке ритуала, столь же незыблемого, как явление женской красоты в первых рассветных лучах. Очень скоро Жан-Жак попытался уклониться от обедов в Марн-ла-Кокетт[4], но Клер умолила его съездить вот только в это воскресенье, а потом в следующее, а потом и в каждое. Ему ничего не оставалось, как поддаться на шантаж жены, которая, в свой черед, поддавалась на шантаж родителей. В те три раза за восемь лет, когда они не смогли приехать, им пришлось писать объяснительные записки. Теперь, когда Жан-Жак прибегал к услугам агентства алиби, он хотел было заговорить об этом с Клер, но сразу осекся. Чересчур опасно; у человека не может быть слишком много разных алиби на одной неделе, иначе он окончательно запутается.

По воскресеньям они выслушивали одни и те же старческие монологи. Минуты еле тащились, как процессия по жаре. Клер неизменно улыбалась и сияла благополучием. Мать неизменно старалась испортить ей настроение:

– Я вижу, у тебя новое платье.

– Да, недавно купила.

И все. Рене ничего не комментировала вслух, подвешивая в молчании неизменно отрицательную оценку. Во всяком случае, Клер не могла понять ее иначе. Ее отношения с матерью всегда были плохими, но никогда не выплескивались в ссору. Этот подспудный конфликт был буржуазно-благопристойным. Рене была великой мастерицей недомолвок и никогда не радовалась счастью дочери. Один только раз она одобрительно заметила, что та прекрасно выглядит и вся светится; Клер тогда была беременна.