Читаем В серой зоне полностью

Подали первое блюдо: улиток из Сены, тушенных с розовым чесноком. Изысканно сервированное, оно будто предлагало нам оценить особый подход шеф-повара к кулинарному искусству. Вскоре за столом зазвучал смех. Нам было что отпраздновать! Вместе с рядом коллег мы недавно добились успеха и получили-таки одобрение и средства от Канадского института перспективных исследований (CIFAR) для организации программы встреч на тему мозга, ума и сознания – нам предложили организовать два-три интенсивных семинара в год в любой точке мира, по нашему выбору.

В прошлом году эта организация выступила с глобальным призывом «Четыре идеи, которые изменят мир» и получила двести шестьдесят два обращения от двадцати восьми стран на пяти континентах. Наша программа исследований мозга, разума и сознания стала одной из четырех, удостоенных международного финансирования.

В тот вечер в Париже мы вчетвером обсуждали новые многообещающие технологии, с помощью которых мы наконец выясним, какие отделы мозга должны работать или быть связаны, чтобы появилось сознание. Исследования моей лаборатории с использованием фильма Хичкока были близки исследованиями Сида, его работе с пятимесячными, годовалыми и полуторагодовалыми младенцами. Он и его коллеги недавно доказали, что сигнал ЭЭГ, свидетельствующий о сознании у взрослых, присутствует даже у крошечных младенцев. Во многом это было похоже на то, как мы доказали наличие сознания у наших пациентов, показывая им фильм «Паф! Ты мертв!».

Аксель и Тим уже пришли к единому мнению, и мы вчетвером обсуждали их выводы. Так называемые физиологические «признаки» сознания – независимо от того, получены ли они с помощью ЭЭГ, фМРТ или любым другим способом, – неизменно вызывают серьезные споры при их трактовке. Например, вот это кривые линии на ЭЭГ – следы самого сознания или просто нейронные маркеры, показывающие нам, что сознание присутствует? Если маркеры есть, то мы знаем, что пациент (или младенец) находится в сознании, независимо от того, получили ли мы к нему доступ или нет.

Приведу аналогичный пример. Представьте, что мы попытались бы выследить физиологический «автограф» памяти – скажем, выяснить, где и как хранятся ваши воспоминания о названии этой книги. В нейропсихологической литературе этот неуловимый автограф часто называют энграммой – я говорю «неуловимый», потому что мы до сих пор не знаем, где и как в мозге хранятся воспоминания. Мы могли бы проследить за вашим мозгом, используя ЭЭГ или фМРТ, когда вы вспоминали название, и, несомненно, увидели бы кривые линии или цветные капли в тот момент, когда слова «В серую зону» всплывут у вас в голове. Но что означает этот автограф? Энграмма ли это? Вероятно, нет. Мы, скорее всего, увидим не суть самой памяти, а процессы, которые происходят во время вашего погружения в память, чтобы получить ранее сохраненный элемент; мы увидим процесс выяснения, знаете ли вы нечто, в чем ранее не были уверены, либо множество других возможных процессов, связанных с опытом извлечения памяти. И сознание ничем в данном смысле не отличается. Когда мы пытаемся его измерить, всегда обнаруживаем, что измеряем изменения в мозге, связанные с переживанием сознания, а не само сознание.

Наше оживленное обсуждение в прекрасной обстановке становилось все более бурным благодаря великолепному ужину и вину. Время шло, вино ударило некоторым в голову, и мы даже вообразили будущее, в котором, благодаря невероятно развитым технологиям, сотрется грань между биологическим и технологическим. Когда телепатия станет возможной, но не вследствие магического слияния умов, а с помощью новых технологий, суперкомпьютеров размером с ладонь, которые станут расшифровывать наши мысли и передавать их другим мыслящим существам.