Читаем В погоне за Солнцем полностью

Многие китайские математики (приблизительно с 100 года до н. э.) посвятили себя календарным расчетам и предсказаниям положений небесных тел. Китайская календарная наука породила сильную традицию арифметико-алгебраической астрономии в отличие от западного акцента на геометрии. В 132 году “великий астролог” Чжан Хэн (78–139), опираясь на подобную математику, изобрел первый сейсмоскоп для фиксации землетрясений – цилиндрическое устройство с восемью драконьими головами (каждая с шариком в пасти) сверху и восемью лягушачьими снизу. Когда ударная волна доходила до прибора, шарик выкатывался из пасти дракона в пасть лягушки. Чжан Хэн также писал о том, что лунный свет является только отражением солнечного, а фазы Луны есть следствие разного отражения ею света в разных точках ее курса. Чжан Хэн был изобретателем астролябии, у нее были проградуированные кольца и зрительная трубка[187]. В то время как китайское население встречало лунные затмения ударами гонгов, Чжан объяснял их истинную причину. Нидэм считал, что тот установил “стандарт качества в астрономии”, хотя даже Чжан не мог избежать влияния времени. Он первым сконструировал вращающийся небесный глобус, но этот глобус скорее отражал взгляды на вселенную, чем ее реальность. Как говорится в Хунь и Чу, “небо подобно куриному яйцу и кругло, как ядро для арбалета; Земля подобна желтку и находится вблизи центра. Небо велико, а Земля мала”. В не переведенном Нидэмом фрагменте Чжан добавляет: “Небо получило свою форму от ян, поэтому оно круглое и движется. Земля же – от инь, поэтому она плоская и неподвижная”[188].

Между II и XI веками н. э. в китайском понимании Солнца мало что изменилось, хотя литература по астрономии уже превосходила в объеме написанное по ботанике, зоологии, фармацевтике и медицине, вместе взятое. К XII веку императорская библиотека насчитывал 369 книг по астрономии и смежным темам, а к XIII веку китайские астрономические приборы превосходили все созданное в Европе. К сожалению, негеометрическая природа китайской математики не позволяла им картографировать звездное небо с большой точностью и тормозила дальнейший прогресс. Это было одним из последствий изоляции: примерно до 400 года н. э. у Китая практически не было связей ни с кем, кроме непосредственных соседей. К следующему столетию христианские миссионеры уже добрались до Китая, но перекрестного опыления идей практически не произошло, на Западе случился всплеск широкого интереса к Китаю только в 1250 году, когда папа Иннокентий IV послал монахов-францисканцев в Азию на открытие удивительно развитой цивилизации.

Несколькими десятилетиями позже отчеты францисканцев существенно дополнились сочинениями Марко Поло (1254–1324), который описывал землю “бескрайних просторов с невиданных размеров городами, широчайшими реками и величайшими равнинами, где широко распространены порох, уголь и книгопечатание”[189]. К этому списку можно добавить экономику с бумажной валютой, города-миллионники, настоящую бюрократию и такие мелочи, как шелк, чай, фарфор, травяная медицина, лак, игральные карты, ракеты, астрономические часы, домино, обои, воздушные змеи и даже складной зонтик. Марко Поло живописал Китай времен Хубилая, в царствование которого Китайская империя растянулась от Тихого океана до Восточной Европы и была открыта внешним влияниям как никогда прежде[190].

Во времена династии Минь (1368–1644), когда страна опять закрылась от внешних воздействий более чем на сто лет, ее астрономические достижения не избегли общей спячки науки – столь стремительного ее заката, что в это сложно поверить; возможно, китайцы “считали, что по достижении хорошей жизни образование уже никогда не будет нуждаться в изменениях”[191]. Ситуация изменилась только с появлением иезуитов, которые сочли китайскую культуру полностью отрезанной от западной мысли, включая и географию с астрономией. Один из миссионеров повесил у себя в хижине карту мира и позвал китайских гостей посмотреть: