Читаем В ожидании митинга... полностью

— Зачем? У него тыща двести прыжков было. Он с чего хочешь прыгал — и с самолетов, и с аэростатов заграждения, и с фигур высшего пилотажа, и затяжными с больших высот, и с малых — самое страшное! Он был мужик — я тебе дам! Помню, раз курсанты-летуны прыгали свой ознакомительный прыжок с тыщи пятисот метров. На курсачей в самолете — смех глядеть! Пока идет набор высоты — все такие веселые, сам черт не брат! А как глянут на указатель высоты, так уже начиная с восьмисот метров скучать принимаются. А как прибор покажет полторы тыщи — и вовсе печальные. Теперь у инструктора ПэДээС одна морока — вытолкать всех из самолета. Поэтому капитан Табачников Александр Михайлович завсегда в инструкторы подбирал таких бычков, что слона вытолкнут. Известное дело — летчики страсть не любят с парашютом прыгать... На эти прыжки собиралось все начальство школы. И сам начальник школы — Герой Советского Союза генерал-майор Приходько Иван Степанович. Курсант прыгнет, свернет парашют абы как, подойдет к генералу и доложит: «Так, мол, и так, курсант такой-то ознакомительный прыжок совершил!» Генерал ему руку пожмет и скажет: «Поздравляю вас, товарищ курсант!» И начальник финчасти ему двадцатник тут же выплатит. А тогда это были знаешь какие деньги?! Ну, первая смена по холодку отпрыгала, начала прыгать вторая смена. И у одного курсантика парашют и не раскрылся!.. Он как мешок картошки с высоты в полтора километра так в землю и вошел. Главное, совсем недалеко от нас. А это же жуткое чепе!!! Врачи, «скорая», мы все подбежали... Смотреть страшно! Одна каша... Меня даже вырвало... А генерал как закричит с перепугу:

— Кто парашют укладывал?!!

Александр Михайлович, капитан Табачников, белый как мел, тихо так нас спрашивает:

— Кто укладчик?

— Я... — говорю. — Я укладывал этот парашют.

— Там все было в порядке, Костя? — спрашивает капитан.

— Конечно, товарищ капитан...

А генерал стал красный, как отвар свекольный, и кричит на все летное поле, при всех курсантах, при всех службах, при всех офицерах, Александру Михайловичу, капитану Табачникову:

— Табачников!!! Сволочь!.. Кончай там шептаться со своими выблядками!.. И прекрати немедленно эти жидовские штучки — отвечай: кто парашют укладывал?!!

У Александра Михайловича, капитана Табачникова, лицо прямо серое стало:

— Я собственноручно укладывал этот парашют.

— Ах так?!! — кричит генерал. — Тогда надевай его и прыгай с ним сам!!!

— Разрешите сначала осмотреть парашют и переуложить? — спрашивает Александр Михайлович.

— Не разрешаю!!! Ты у меня, интеллигент сраный, не вывернешься! — орет сбесившийся генерал. — Приказываю!!!

Тут к генералу все бросились — и начальник учебно-летного отдела, и начальник штаба, и смершевец наш — кагэбэшник по-нынешнему: «Что вы, товарищ генерал?!! Нельзя без переукладки! Зачем вам еще один труп?.. Такой удар был, там, наверное, все размолотило!..»

А генералу с испугу вожжа под хвост:

— Никакой переукладки! Он этим парашютом мне курсанта погубил, пусть теперь сам испытывает, что такое неисправный парашют!!!

Ну, снял Александр Михайлович с мертвого курсантика этот парашют, надел на себя, застегнул подвесную систему, глянул так на меня и полез в самолет.

— Товарищ генерал!.. — кричит начальник политотдела, забыл фамилию. — Что вы делаете?! Отмените сейчас же приказ!..

А генерал от страха совсем одурел — и на него матом. А тут уже и самолет на взлет пошел...

Он и пятисот метров не набрал, как видим — открывается фюзеляжная дверь — тогда с Ли-2 прыгали, — и оттуда вываливается Александр Михайлович, капитан Табачников!..

Я лег на землю, глаза закрыл, голову обхватил руками, дышать не могу, икаю... Я-то хорошо знаю, что может случиться с парашютом от такого страшного удара об землю. И шпильки в люверсах могли загнуться — тут уж парашют точно никогда не раскроется! И вытяжной трос мог лопнуть, и... Да мало ли что?..

И вдруг слышу: «Ура-а-а!!!» Открываю глаза, а в небе, совсем рядом, раскрытый парашют!.. Я хочу встать с земли — не могу. Сил нет...

Приземляется Табачников Александр Михайлович, гасит купол, расстегивает подвесную систему и подходит ко мне. Поднимает меня с земли трясущимися руками и говорит мне так тихо-тихо:

— Спасибо, сынок.

А к нему тут со всех сторон! И первым бежит генерал Приходько Иван Степанович. Очухался — натурально плачет и кричит Табачникову:

— Саша!.. Прости меня!.. Сашок! Не обижайся!.. Ну извини! Ну перебздел я, себя не помнил! Ну хочешь на колени встану?!

Он вообще-то был ничего мужик. Психованный малость, а так — ничего.

Но Табачников только посмотрел на него, как солдат на вошь, и так негромко сказал генералу:

— Пошел ты на хуй, козел вонючий.

А через неделю перевелся куда-то на Север, в пограничную авиацию. Потому что парашют был совершенно ни при чем — я его сам укладывал. Этот бедный курсантик так перенервничал, что как из самолета выпрыгнул, так сознание и потерял. Это нам потом доктор объяснил. Так что он даже смерти своей не ощутил... Вот. А ты, Матвеич, несешь без разбору всех по пням и кочкам. Тебе-то что — кто русский, кто нерусский? Тьфу!..