— Моя дорогая Динни, — если я смею называть вас так, — что вы думаете обо всём этом? И что думает ваша матушка?

— Мы думаем, что это немножко напоминает песенку «Филин и кошка отправились в море…»

— «В красивой зелёной лодке». Да-а, действительно, но, боюсь, не «прихватив деньжонок с собою». И всё-таки, — мечтательно прибавил он, Джин — хорошая девушка, очень… э-э… способная. Я рад, что оба-а наши семейства снова… э-э… породнятся. Мне будет её недоставать, но человек не должен быть… э-э… эгоистом.

— Теряя на одном, выигрываешь на другом, — негромко бросила Динни.

Голубые глаза пастора замигали.

— Да-а, конечно! — подхватил он. — Приятное с полезным. Джин не хочет, чтобы я присутствовал при венчании. Вот её метрики на случай каких-нибудь… э-э… вопросов. Она совершеннолетняя.

Он извлёк из кармана длинный пожелтевший листок и вздохнул:

— Боже мой! — И тут же искренно повторил: — Боже мой!

Динни по-прежнему сомневалась, жалеет ли она его.

Вскоре они поехали дальше.

XIV

Высадив Алена Тесбери у его клуба, девушки направились в Челси, хотя Динни положилась на счастье и не предупредила Диану телеграммой. Подъехав к дому на Оукли-стрит, она вышла из машины и позвонила. Двери открыла пожилая горничная с испуганным лицом.

— Миссис Ферз дома?

— Нет, мисс. Дома капитан Ферз.

— Капитан Ферз?

Оглянувшись по сторонам, горничная торопливо зашептала:

— Да, мисс. Мы все ужасно перепугались, просто не знаем, что делать. Капитан Ферз пришёл неожиданно, во время завтрака. Хозяйки не было дома. Ей пришла телеграмма. Капитан Ферз забрал её. Два раза звонили по телефону, но не сказали кто.

Динни подыскивала слова, чтобы спросить о самом страшном.

— Как он… Как он вам показался?

— Право, не знаю, мисс. Он спросил только: «Где ваша хозяйка?» Выглядит он хорошо, но все это так внезапно, и мы боимся. Дети дома, а где миссис Ферз, мы не знаем.

— Подождите минутку.

Динни вернулась к машине.

— Что случилось? — вылезая, спросила Джин.

Девушки стояли на мостовой и совещались, а горничная с порога наблюдала за ними.

— Я должна вызвать дядю Эдриена, — сказала Динни. — Ведь в доме дети.

— Поезжай за ним, а я войду и подожду тебя. Горничная совсем перепугалась.

— Джин, он бывает буйным. Может быть, он просто сбежал.

— Бери машину. За меня не беспокойся.

Динни пожала руку Джин:

— Я возьму такси. Если захочешь удрать, у тебя будет машина.

— Ладно. Объясни горничной, кто я, и поезжай. Уже четыре.

Динни посмотрела на дом и вдруг увидела чьё-то лицо в окне столовой. Она встречалась с Ферзом лишь дважды, но сразу узнала его. Лицо у него было незабываемое — пламя за решёткой. Резкие суровые черты, подстриженные щёточкой усы, широкие скулы, густые тёмные с проседью волосы, сверкающие глаза со стальным отливом. Они глядели на неё так пристально, что зрачки словно плясали от напряжения. Девушка не выдержала и отвела взгляд.

— Не смотри наверх: он там! — шепнула она Джин. — Кроме глаз, все нормально — костюм приличный и прочее. Давай уедем вместе или вместе останемся.

— Нет. Со мной ничего не случится, а ты поезжай.

И Джин вошла в дом.

Динни отчаянно торопилась. Внезапное возвращение человека, которого все считали неизлечимо помешанным, ошеломило её. Ей были неизвестны причины, заставившие изолировать Ферза. Она знала только, что он страшно мучил Диану, перед тем как окончательно сорвался, и считала Эдриена единственным человеком, достаточно осведомлённым во всей этой истории. Поездка показалась ей долгой, — время мучительно тянулось. Динни застала дядю, когда тот уже выходил из музея, и торопливо стала рассказывать. Эдриен с ужасом смотрел на неё.

— Вы знаете, где Диана? — закончила она.

— Сегодня она должна была обедать у Флёр и Майкла. Я тоже собирался туда. Где она сейчас — не знаю. Едем на Оукли-стрит. Всё это — как гром среди ясного неба.

Они сели в такси.

— А вы не можете позвонить в эту психиатрическую лечебницу, дядя?

— Не повидав Диану, не имею права. Так, говоришь, он выглядит нормально?

— Да. Только вот глаза… Впрочем, насколько я помню, они всегда у него были такие.

Эдриен схватился за голову:

— Это ужасно! Бедная моя девочка!

Сердце Динни сдавила боль — и за дядю, и за Диану.

— Самое ужасное, — сказал Эдриен, — испытывать такое только потому, что бедняга возвратился. Боже милостивый! Скверное дело, Динни, скверное дело!

Динни тронула его за руку:

— Дядя, что гласит на этот счёт закон?

— Один бог знает! Его не подвергли официальному освидетельствованию, — Диана не захотела. В лечебницу его приняли как частного пациента.

— Не может быть, чтобы там ему разрешали выходить, когда вздумается, и никого об этом не предупреждали.

— Кто его знает, что случилось? Может быть, он так и не выздоровел, а ушёл просто в минуту просветления. Но что бы мы ни предприняли, — Динни растрогало выражение лица Эдриена, — мы обязаны позаботиться о нём так же, как о самих себе. Нельзя делать ему жизнь ещё мучительнее. Бедный Ферз! Любое горе, Динни, — болезнь, нищета, порок, преступление, хотя каждое из них — трагедия, — пустяк по сравнению с душевным расстройством.

— Дядя, — спросила Динни. — А ночь?