Читаем В месте здесь полностью

Ближе к цветку, увидеть его ушные раковины, выступающие лёгкие ключицы, с дистанции, на которой видит кожу ласкающая ладонь (не стыд зрячих пальцев, а головокружение осязания). Или язык – который не только говорить, но и вести кончиком по завиткам и выступам. Цветок – тысячи дорог для (зрения? осязания? вкуса, может быть, настолько близко), где розовый переходит в белый, жёлтый в зелёный, и озеро пестика вдруг оказывается колонной. Розовый тюльпан, освобождающееся от одежд тело, тёмный ирис, шторм живет в его лепестке – или извержение вулкана? Эпифиллум рвётся вверх клубящимся багровым дымом, в котором – жёлтый огонь. Лепестки дурмана с крючками на концах. Или холод – белая до серого роза, оттенённая и замороженная голубым соседом. Опыт цветка – цвет. Прикосновение краски к поверхности – уже лепесток. Все картины из лепестков, только мало кто об этом знает.

К её цвету не пристают имена. Жёлтый – не лимонный или яичный, потому что не только лимон или яйцо. Жёлтый, меняющийся в себе. «То, что я хочу сказать о белом» – видишь, белое время пришло – но та умерла в Амхерсте за два года до. Переход угрожающе-тёмно-красного в белое и голубое – тема картины – жизнь цвета. Жёлтый, напрягающийся докрасна, до цвета расплавленного металла, бросок над туманом и багровым горизонтом, из тьмы земли в темноту неба. «Сделать неизвестное известным через неизвестное».

Опыт момента. Сжатое здесь и сейчас. Предмет подчёркнутый, поднятый в каждой линии. Предмет в свете. Цвет взрывается на плоскости, парит над ней. Испанская яркость. Красные, красные канны. Жёсткость цвета, не мужская (порой грубоватая), а тонкой стальной пластины. Яркость станет памятью.

Предмет чуть обрезан краем картины – показать всего его, но показать, что он тянется и дальше, что он больше того, что здесь. Каждый предмет в своем пространстве, в своей перспективе, в своём времени. Время вещей в цвете, а не вещей в себе. Американцы зовут это правильнее – не натюрморт, а still life, застывшая жизнь. Кипящая внутри своего спокойствия, сквозь толщину бумаги.

Цветок, говорящий себя. Цветок пламя. Цвет, приходящий волнами. Цветок море. Цветок – пространство, зовущее внутрь. Розовые, сиреневые, фиолетовые оболочки на затягивающей голубой тьме. Линии лепестков направлены в глубину, в мягкую сердцевину, в точку чувства. Туда же стремится спираль раковины, закручивающая весь мир вокруг себя. И каждый цветок притягивает, как дурман, и в глубине его зелёная звезда, даже если её не видно. Среди бархатных чёрных облаков лепестков – жёсткость белой звезды или оранжевый огонь. В сердцевине мака – крючки цепляющих(ся) снов, сонная медвежья тьма. Внутри кукурузы – белая молния.

Так предмету перестать быть только собой. Серый холм или серый лепесток? Неровности, отсылающие друг другу тени. Разнообразие внутри себя. Белая роза – втягивающий водоворот снега и дыма, и она же – вспышка кристаллов, северное сияние. Всё может стать чем-то ещё. Листья имбиря ступеньки в облако. Сердце треснувший боб, из которого выходит росток, льётся кровь и поднимается небо. Течения прожилок и костных гребней. Внутренние волны. Складки – беспокойство скрытых сил. Ничто не застыло и не равно себе. Даже ровная стена с напряжением вцепилась в пространство, из которого растёт. Мир Гераклита. Потому что и грань кристалла – тоже вода. Красные и жёлтые волны могут отдохнуть у тёмных холмов. Всматриваясь в кратеры, воронки у древесных корней.

Калла открывает свою глубокую впадину с фаллическим пестиком, и кривизна лепестка зовёт в неё, и холодноватый белый мечтает быть разбуженным розовым. И холодная влажная белая ракушка ждёт быть открытой, до чёрной точки внутри, и тогда из неё и в неё ударит луч. Кремовые раковины женские бёдра. И что-то ещё во тьме, отсвет живота или бедра, мерцающего в кругах ночи. Проступающие сквозь туман волны обнажённой руки или ноги. Но стоит ли обосновывать эротичность лишь некоторыми предметами, если эротичны сами близость, внимательность, прикосновение? Чувственна любая поверхность. (И там, в глубине, скорее небо, чем тьма. И оболочки плоти, складки лепестков у входа – заря. И где-то рядом губы, выгнувшиеся для поцелуя.)

Предмет один, событие одно – не толпа форм и пятен Кандинского или Поллока. Сейчас я смотрю на тебя и буду говорить с тобой. Если ты интересен – у тебя своя волна, на которую надо настроиться, и зачем смешивать людей или вещи. И двух похожих ирисов нет. В них может быть радость жёлтого на спокойном белом – или белый, серея, охватывает ладонями разворачивающуюся тьму.

Одна из голубых линий чуть отстраняется от другой, оборачивается с иронией, но продолжает идти рядом. «Я не люблю идею счастья – оно слишком мгновенно. Я сказала бы, что я всегда занята и чем-то интересуюсь – интерес содержит больше смысла для меня, чем идея счастья».