Читаем В Камчатку полностью

Торговый люд, успокоенный, растекся по лавкам и рядам, и лишь баба смотрела, как десятник сел рядом с возницей и сказал: «Трогай к его избе». И вздохнул огорченно: не дал ему воевода большей власти над Петькой, иначе б живого не выпустил. (Никто не догадывался, что десятник приходился Анне дальним родственником и страстно любил ее; она же не раздумывала, когда черноглазый Петька, взяв ее за руку, сказал: «Будь моей», — и под венец. Как он молил, чтобы разверзлись небеса и гром расколол счастье двоих; как назло, на небе ни тучки, солнце ласково, и Анна тихо и безмятежно улыбалась, не сводя глаз с Петра. Кто мог знать, что жизнь Анны оборвется нелепо и страшно.)

Неделю Петр лежал, боясь пошевелиться. Он просил пить, и десятилетний сын Ивашка, юркий и такой же черноглазый, как и отец, подавал в ковше холодную воду.

— Кто носит-то? — спрашивал отец.

— Тетенька, — отвечал нехотя Ивашка.

— Откуда-ть?

— А я почем знаю… Пришлая…

— А-а, — протягивал Петр, — пришлая, значит… Она ж не собака, чтоб приблудиться… Зовут как? Живет где?

— Не сказыват-то. Токмо придет, спросит, как тятька… Ну, подстирает, ну, кашу сварит.

— Чей-то я ее не видел.

— Куда тебе…

— Цыц, щанок, отцу оговаривать-то!

— Ишшо крикнешь — тю-тю, сбегу в Чукоцкую землю… Дядьки сбираются.

— Дядьки-тетьки… сядь, сынок, рядом со мной… Нам с тобой путь подлиннее воеводой определен…

— И вправду? — обрадовался Ивашка.

— Не тряси лавку, — поморщился Петр, — лучше, как тетка заявится, ты меня разбуди.

— Ладно, — пообещал обиженно Ивашка.

Когда тетка под вечер постучала в дверь, Петр не спал.

— Входи, — крикнул он.

За дверью молчали, видимо не решаясь открыть.

— Да входи ж-то!

Она стояла перед Петром, ровно и спокойно разглядывая его.

— Откуда ты? — спросил Петр.

— Тутошние мы, — ответила она грудным мягким голосом. — А зовут меня Овдотья.

— Пошто к нам-то пристала…

— Жалко…

— Нашла кого жалеть, — проворчал Петр, однако не грозно, а как бы оправдываясь. — Люди што подумают.

— Бог с ними, — со вздохом отвечала Овдотья.

Незаметно стемнело, и Овдотья зажгла лучину.

— Ивашка запропастился куда-то. Не случилось бы с ним беды, — забеспокоилась Овдотья. — Пойду поищу.

— Куда он денется? Казак должен везде за себя стоять. Заявится. Ты лучше скажи о себе.

— Одна я, — нехотя начала Овдотья, — недавно мать вот схоронила. А муж помер от грудной болезни… усох как-то сразу, покашлял, лег и больше не поднялся, все плакал… умирать не хотел.

В сенях заскулила собака.

— Вот и Ивашка. — Лицо Овдотьи засветилось радостно.

И точно, распахнув дверь, в избу вбежал запыхавшийся Ивашка и закричал:

— Тятька, все на войну собираются, а мы здесь все просидим!

— Постой, баламут, — встревожился Петр, — на какую войну, когда якуты с нами в дружбе.

— Я ж тебе раньше сказывал: на чукоч немирных. Они хотят Анадырь спалить и всех побить…

— Наш черед не настал… Нам другой путь уговорен… — Петр как ни старался крепиться, не показывать Овдотье, что ему плохо, голова все одно кругом, перед глазами черные вьюны, а спина распаляется углями, и нет спасу, и хочется выть.

— Не тревожь, Ивашка, отца, — сказала тихо Овдотья. — Не скоро ему пищаль через плечо вешать.

Овдотья появилась еще несколько раз. Она укладывала спину Петра подорожником. Раны начали заживать. Она поила его настоем трав, и он чувствовал, что силы возвращаются к нему. Ивашка привязался к Овдотье, и если ее не было день, он спрашивал отца, не обиделась ли на него Овдотья.

— Она баба вдовая, чего ей с нами мыкаться, — отвечал недовольно и грустно Петр; чувствовалось, что неладно у него на душе: вроде и понятно, что Овдотья чужая и Петр ей не указ, да и с какой-такой стати она должна за ихней избой приглядывать, Ивашку уму-разуму наставлять; однако Петр привык к хлопотам Овдотьи. И теперь изба без нее показалась ему большой, холодной и неуютной, и все в ней выпирало, сдвинулось со своих мест и теперь колет глаза: ухват путается под ногами, чугунок выставил свой прокопченный бок из-под лавки, деревянные чашки на столе немыты, ковш для воды и тот запропастился, и они черпают воду из кади берестяными чумачками… Да что там говорить, скучно без Овдотьи…

Родственники Анны избегали его. Отец умер в монастыре. Ивашка сказал осуждающе:

— Деда шибко ругал тебя, когда отходил.

— Откуда-ть такой всевидящий? — удивился Петр.

— Калека на базаре за корку хлеба рассказал.

— Который?

— У лавки Трегубина сидит.

— Ах ты, Васька, вражина… он всегда про всех все знает, — вспылил Петр. — Насбирает со всего света небылиц и торгует ими… больше нечем… вражина…