Читаем В исправительной колонии полностью

Из-за этой тишины от машины внимание отвлекалось. Путешественник взглянул на солдата и осуждённого. Осуждённый казался оживлённее, всё в машине интересовало его, иногда он нагибался, иногда вытягивался, то и дело тянул указательный палец, чтобы показать что-то солдату. Путешественнику было не по себе. Он решил остаться до самого конца, но не смог бы долго вынести вида этих двоих. "Идите домой," - сказал он. Солдат был готов выполнить приказ, но осуждённый воспринял его почти как наказание. Он умоляюще сложил руки, прося оставить его здесь, а когда путешественник покачал головой, не желая сдаваться, то даже опустился на колени. Путешественник понял, что приказами тут не поможешь, хотел было подойти и прогнать двоих, но тут услышал какой-то звук вверху, в рисовальщике. Он посмотрел наверх. Значит, какое-то колёсико всё же мешало? Нет, что-то другое. Медленно поднялась крышка рисовальщика и отхлопнулась совсем. Зубцы одного колеса высунулись наружу и поднялись кверху, вскоре показалось всё колесо, упало вниз, прокатилось по песку и замерло. А вверху в это время выкатывалось уже следующее, за ним последовали и другие, большие, маленькие и едва отличимые друг от друга, и с каждым происходило одно и то же, всякий раз казалось, что теперь уже рисовальщик должен быть опустошён, но тут показывалась следующая, особенно большая группа, поднималась, падала вниз, катилась по песку и замирала. При этом явлении осуждённый совсем забыл о приказе путешественника, зубчатые колёса восхитили его, он хотел было поднять одно из них, потянул за собою для помощи и солдата, но отдёрнул руку, испуганный следующим подкатывавшимся колесом.

Путешественник же, наоборот, был весьма обеспокоен; машина на глазах разваливалась на части; плавность её хода была обманчива; у него возникло чувство, что он должен позаботиться об офицере, который уже не мог позаботиться о себе сам. Но пока опадавшие колёса приковывали к себе всё его внимание, он совсем отвлёкся от наблюдений за остальной машиной; когда же он, после того, как выкатилось последнее колесо, нагнулся над бороной, его ожидала ещё более неприятная неожиданность. Борона уже не писала, она глубоко втыкала иглы, а постель уже не переворачивала тело, а лишь поднимала его, дрожа, накалывая на них. Путешественник хотел было вмешаться, возможно, остановить машину, это была уже не пытка, которой хотел добиться офицер, а прямое убийство. Он вытянул руки. Тут борона вместе с наколотым на иглы телом поднялась и повернулась в сторону, как она обычно делала на двенадцатом часу. Кровь лилась сотнями потоков, не смешанная с водой, водопроводные трубочки тоже не действовали. И тут отказало последнее - тело не отделялось от игл, истекало кровью, висело над канавой, не падая в неё. Борона попыталась вернуться в исходное положение, но словно сама заметила, что ещё не освободилась от ноши, и осталась над канавой. "Помогите же!" - закричал путешественник солдату и осуждённому и сам схватился за ступни офицера. Он хотел потянуть с этой стороны за ноги, чтобы те двое поддержали с другой стороны голову, таким образом рассчитывая снять тело с игл. Но теперь эти двое уже не решались подойти; осуждённый почти совсем отвернулся; путешественнику пришлось силой заставить их взяться за голову офицера. При этом он нехотя взглянул в лицо трупа. Оно оставалось таким же, как и при жизни; никаких признаков наступившего освобождения нельзя было различить в нём; того, что машина дала другим, не было суждено получить офицеру; губы были плотно сжаты, глаза открыты, в них было выражение жизни, взгляд был спокоен и решителен, лоб протыкало длинное остриё большого железного шипа.

Когда путешественник с солдатом и осуждённым позади него подошли к первым домам колонии, солдат указал на один и сказал: "Это чайная."