— На Москву скоро пойдете?

— Скоро, на днях. Вот только вас пришьем, а там Якутск возьмем и дальше двинем, не задержимся.

— Го-го-го! Пустяки, за малым задержка у вас… Басню мы хотим рассказать!

— Ладно, давай. Реже говорите, а то непонятно.

— Одна синица взялась море зажечь и везде стала хвалиться. Звери и птицы собрались посмотреть, как она это сделает. Рыбы испугались и не знали, куда деваться. Но синица моря не зажгла и от стыда улетела за тридевять земель… Вот вы, беляки, в лесу еще сидите, как курица на яйцах, а что высидите — знаете?

— Вас из юрты высидим…

— Насчет нас — дало темное. А вот что все вы тюрьму себе наживете — это ясно, верное дело, обеспеченное. В корыте моря не переплывете. Сдавайтесь, переходите к нам — лучше будет: повоевали и хватит!..

Началась перебранка, а потом перестрелка. Больше не разговаривали.

К этому времени генерал Пепеляев издал второй приказ, который впоследствии стал нам известен. В нем предписывалось:

№ 123, 23 февраля, 12 часов.

Противник, держась пассивно в занимаемых укрепленных домах, продолжает упорно обороняться, имея, по-видимому, надежды на выручку.

Только упорной работой, активностью мы можем сломить волю противника и, подавив его психику, принудить его к сдаче или уничтожить его.

Приказываю: с сегодняшней же ночи приступить к самой энергичной методической работе по сближению с противником ходами сообщений и выдвижением вперед окопов.

Руководство работами возлагаю на полковника Александрова, в распоряжение которого от батальона и дивизиона высылать ежедневно к 20 часам на южный конец деревни по 15 человек рабочих.

Полковнику Драгомирецкому днем и ночью подвозить кизяк по указанию полковника Александрова.

Работы должны вестись быстро, неутомимо, дабы в два — три дня сблизиться с противником на 100 шагов.

Особое наблюдение за работами возлагаю на полковника Рейнгарда, которому ежедневно доносить мне о результатах работ.

Начальникам частей внушить добровольцам, что нам во что бы то ни стало необходимо разбить противника в кратчайший срок, от этого зависит все наше движение, и я жду от каждого добровольца неутомимой энергии».

НОВЫЕ ОПАСНОСТИ

Бесконечно долго тянутся дни. Противник все время, с небольшими перерывами, ведет ружейный и пулеметный огонь. Посвистывают пули. Нет-нет да и вползет в юрту еще один раненый боец. Отдыхающие в юрте красноармейцы лежат, только некоторые, махнув на все рукой, не обращая внимания на пощелкивание пуль, сидят.

— Э-эх, покурить бы. Ну и дела. Хоть бы окурок найти, разок затянуться.

— Поищи получше, может, и найдешь. Пятый раз все в одном кармане шаришь, а про левый карман забыл, что ли?

— Дыра там вместо кармана. Я его вырвал со злости.

Два дня подряд пепеляевцы ведут по окопам концентрированный пулеметный огонь. К вечеру третьего дня наши окопы разрушены в нескольких местах, в особенности около пулеметов. Разрушены и сами пулеметные гнезда.

Начальник обороны Жолнин доложил штабу, что в наших окопах образовались разрывы. Часть бойцов уже не имеет прикрытий, и если завтра белые продолжат такой же огонь, то наше дело будет совсем плохо.

Нужно было как-то восстановить укрытие. Но чем? Никакого материала у нас нет.

Спрашиваю у Жолнина:

— Сколько во дворе имеется убитых?

— Наших человек пятьдесят. А с белыми больше ста будет.

Выручили мертвые. Мы решили из трупов убитых построить баррикады. Но для этого пришлось ждать ночи.

Вечером пепеляевцы злорадно кричат:

— Скоро вы останетесь без окопов. Скоро вам конец. Лучше сдавайтесь, пока целы!

Из глубины хотона доносятся стоны. Раненые все время просят пить. Им не хватает двух кружек воды на сутки.

— Нет снегу, весь вышел. Подождите до вечера.

— Пожалуйста, товарищ, хоть глоток, хоть немного снегу.