Читаем В якутской тайге полностью

Сам Андерс маленького роста, всегда подтянут, выбрит, свысока смотрит на сослуживцев, большой любитель выпить. Будучи навеселе, любит рассказывать про минувшие бои с красными: при Колчаке он командовал егерским батальоном. В наступлении предпочитал вести штыковой бой. «Не признаю я бестолковой пальбы, не люблю зря патроны портить, — говаривал захмелевший полковник. — Поэтому и егерей своих учил штыковому бою. Черти, а не солдаты у меня были. Я всю Сибирь с егерским батальоном прошел, в Уфу первый вступил, штаб дивизии красных едва не захватил — опоздал на пять минут, а они удрали. Сорвалось, а то бы еще тогда наверняка майора получил. Вот и теперь мой батальон первым в Якутск ворвется, штыками проложу себе дорогу. Только бы добраться скорее, тогда сам увидишь и оценишь полковника Андерса — георгиевского кавалера, награжденного золотым оружием, имеющего Владимира с мечом и кантом».

— Слушая пьяного полковника, я все больше и больше начинал разочаровываться, видя в нем карьериста и хвастуна, — рассказывал Вычужанин. — И вообще, чем ближе я присматривался к дружине, тем больше раскаивался в своей поездке, а после одного рассказа Андерса твердо решил при первом же удобном случае перебежать к красным. В пути познакомился с подпоручиком Наха; у него настроение оказалось такое же, как и у меня.

— А интересно, что такое еще тебе Андерс говорил? — обратился к Вычужанину мой помощник Н. А. Лукин, бывший прапорщик. — Расскажи, пожалуйста.

— Как-то тяжело говорить об этом, — смутившись, ответил Вычужанин.

— Почему тяжело? Если и плохое что, так ты ни при чем, а нам нужно поближе знать своего врага, — не унимался Лукин.

— Ну ладно, расскажу. Андерс говорил, что произошло это на второй день после занятия белыми Уфы. В штабе егерского батальона, где собрались офицеры, шла бесшабашная попойка. Сам Андерс уже был «на третьем взводе», как он любил выражаться. С улицы все еще доносились выстрелы — это расстреливали захваченных по подозрению в большевизме.

На дворе уже стемнело, когда патруль привел в штаб трех мальчишек, старшему из которых было лет четырнадцать. Андерсу доложили, что задержали их в одном из домов в районе расквартирования батальона.

— Привести ко мне! — приказал он, а когда их ввели в комнату, пьяный Андерс гаркнул: — Здоро́во, большевики!

Дети испуганно озирались кругом и молчали.

— Эй, вы, оборванцы! Не хотите отвечать офицеру, языки вырежу. Ну! — заорал пьяный Андерс.

— Здравствуй, дяденька, — тихо ответил старший из детей.

— Я вам покажу дяденьку! Отвечайте: «Здравия желаем, ваше высокоблагородие», сукины дети!

Дети, путаясь и запинаясь, ответили, как от них требовал грозный командир.

— Все вы, конечно, большевики и шпионы, — продолжал Андерс.

— Мы не знаем, дяденька.

— Дя-а-де-енька! Забыли, как отвечать? Смотрите у меня! — Андерс угрожающе рассек воздух английским стеком. — Ваши отцы что делали, когда тут красные были? Грабежом занимались, не иначе. Где они сейчас?

— Мы не знаем: с утра дома не были.

— Не знаете? Врете, наверно, ушли с большевиками… Вот что… Если вы не будете отпираться, будете все говорить, я дам вам денег и всех отпущу. Будете запираться — выпорю. Вы — большевики, да?

— Большевики, ваше благородь.

— Шпионы?

— Да, шпионы.

— Кто вас послал сюда?

— Никто, ваше благородь, сами пошли.

Когда Андерсу надоело глумиться над детьми, он осушил стакан коньяку и позвал конвоиров.

— Отправить пленников к Адаму, — приказал он.

На языке белогвардейцев это означало — расстрелять. Один из офицеров попытался остановить злодейство и стал просить не расстреливать ребятишек.

— Оставьте сантименты, поручик! — замахал руками Андерс. — Если они сейчас и не большевики, так в будущем большевиками будут.

Во дворе раздался залп. Пьяный Андерс поднял стакан вина и произнес тост за твердость духа.

После услышанного я стал совсем иначе смотреть на наш поход и на офицеров пепеляевской дружины. Они казались мне такими же жестокими андерсами, — закончил свой рассказ Вычужанин.

В тот вечер мы засиделись. Время было уже за полночь. На дворе кто-то колол дрова, в соседней палатке дежурный будил смену караулам…

Часа за два до рассвета отряд был уже на ногах. Разжигали погасшие за ночь костры, гремели ведрами, набивая в них снег, кипятили чай, варили кашу. Умывались снегом. Такой способ утреннего туалета делал лицо и руки менее чувствительными к морозу.

Оленеводы еще до общего подъема, надев легкие лыжи, отправлялись собирать оленей. По обыкновению после каждого ночлега недосчитывали нескольких животных. Отбившись от остальных, они забирались глубже в тайгу и уходили верст за 10—15.

Чтобы не задерживать отряда в таких случаях, один оленевод оставался и, найдя беглецов, догонял нас в пути, а то и на следующем ночлеге. Мы дорожили оленями, и все же два — три из них ушли совсем. Из положения выходили благодаря убыли продуктов: уменьшался груз, освобождались и нарты.