Читаем В глубь веков полностью

Беседуя таким образом, братья заметили, что путь их, шедший до сих пор в гору, теперь, наоборот, начал спускаться по очень пологому склону, все еще покрытому мощным девственным лесом; но, пройдя еще сотни три-четыре шагов, путешественники наши как-то сразу очутились на его опушке, и глазам их представилась широкая долина небольшой речки, поросшая с одного берега тем самым лесом, по которому они все время шли, тогда как другой берег представлял песчаную равнину, только местами покрытую кустарником и усеянную отдельными группами деревьев.

На той стороне речки, недалеко от ее берега, росло могучее ветвистое дерево, бросавшее широкую тень, которая резким темным пятном ложилась на белый песок, сверкавший под лучами уже высоко поднявшегося солнца.

В тени этого гиганта, словно отошедшего в сторону от своих сотоварищей, расположилась группа, состоявшая из нескольких человеческих фигур.

Подойдя к краю довольно обрывистого берега, проводник наших путников остановился на минуту и, протянув руку по направлению к дереву, сказал:

— Вот наше жилище.

Вслед за тем, сложив как-то особенно губы, он издал странный протяжный крик, который, вероятно, был подражанием крику какой-нибудь птицы и в то же время служил условленным сигналом, потому что, едва он раздался, как из густой тени дерева выступила мощная, хотя и не совсем грациозная фигура человека, который, не торопясь, подошел почти к самому берегу реки и, прикрыв рукой глаза, с видимым вниманием рассматривал вновь прибывших. Через секунду к нему подбежал ребенок и, остановившись рядом с ним, доверчиво прижался к ногам отца, который ласково опустил свою руку на голову ребенка. Миром и тишиной веяло от этой сценки, в которой чувствовалось прочное и спокойное счастье дружной семьи.

— Это — мой отец и моя сестра, — пояснил молодой человек, и в голосе его послышалась та особая теплота, которая ясно показывала, как дороги были для говорившего эти существа, вышедшие им навстречу. — Идемте, идемте, торопил он своих спутников.

И руководимые им четверо пришельцев направились к реке, спускаясь по крутому и местами обрывистому берегу.

— Замечаешь ли, Ганс, что речь этих людей удивительно богата разнообразными интонациями? Нашему проводнику, например, достаточно было назвать отца и сестру, чтобы мы ясно поняли, как горячо он их любит.

— Ты совершенно прав, Бруно, — согласился Ганс, — я даже думаю, что бедность их языка значительно пополняется интонацией, при помощи которой они так верно выражают свои чувства.

— А меня, господа, интересует вон та темная штука, которая виднеется в ветвях этого громадного дерева, — говоря это, Иоганн жестом указал на какой-то предмет метров четырех в поперечнике, расположенный на главном стволе дерева в том месте, где ствол этот начинал разделяться на многочисленные ветви.

— Ба! неужели же вы, Иоганн, не догадываетесь, в чем дело? Помните, один английский путешественник рассказывал нам, что в Новой Гвинее он видел хижины дикарей, выстроенные на деревьях. Я уверен, что это и есть тот самый чертог нашего «допотопного друга», которым вы так интересовались.

— Что вы, да ведь это какое-то птичье гнездо, а не хижина! Господа, неужели же мы — подобно сорокам — принуждены будем поместиться в этой корзинке?

— Успокойтесь, дорогой Иоганн, я думаю, что до этого дело не дойдет, так как нас, вероятно, туда и не пустят, — отвечал Ганс.

Обмениваясь на ходу своими впечатлениями, наши друзья спустились к реке, перешли ее вброд по твердому песчаному дну и подошли, наконец, к ожидавшему их хозяину. Здесь они сейчас же были окружены всеми членами его семьи, которые с большим любопытством, но тем не менее очень приветливо разглядывали вновь прибывших. Кроме самого хозяина, здесь были еще два подростка, очевидно, братья проводника наших путешественников, а женскими представителями этой семьи оказались жена хозяина, еще молодая женщина, и девочка лет пяти-шести, пользовавшаяся в семье, по-видимому, всеобщим расположением.

Дядя Карл, а еще более Иоганн, вероятно, благодаря своим необыкновенным фигурам, особенно заинтересовали местных жителей, и таким образом ученый гастроном почувствовал себя главным предметом всеобщего внимания, а потому, не желая уронить престиж цивилизованного европейца, он преодолел свою усталость и, подойдя к хозяйке, очень галантно расшаркался перед нею, отвесив ей поклон настолько грациозный, насколько то позволяли его костюм и комплекция. Но увы! Здесь, среди первобытных обитателей мира, его вежливость была принята присутствующими, кажется, за желание посмешить зрителей, потому что, вместо ответа на свое приветствие, бедный Иоганн услышал хотя и добродушный, но несомненно искренний смех, к которому присоединились даже и европейцы. Это ничтожное обстоятельство окончательно восстановило его против местного населения.

— Ну, среди этого невежественного отродья, — шепнул он Бруно, — нечего, кажется, справляться с каким бы то ни было этикетом.

Придя к такому заключению, он отошел в сторону и бесцеремонно растянулся на песке, не удостаивая более никого своим вниманием.