Читаем В Эфире (СИ) полностью

- Я предлагаю отведать соленых грибочков, - вмешался Пустаков, - Разумеется, под приличествующий такому случаю напиток. Казенное, как говорится, вино.

Илья Петрович не очень любил водку, а отдавал предпочтение крепленым винам и попытался, как обычно, обозначить свои пристрастия.

- Может, господа, не водку? Ведь у меня с собою небольшой гостинец, - он раскрыл саквояж и вынул оттуда две пузатые зеленые бутылки с иностранными этикетками, - Мадера, господа. И мадера превосходная!

Лев Владимирович быстро потер ладони, как это обычно делают мухи.

- Отменно! Николай, окажи уж нам гостеприимство, не томи, штопор, штопор! Но, прости меня, Илья Петрович, от хорошей водки я тоже не откажусь, - Пустаков заливисто рассмеялся.

Помогая Нине Филипповне, они сообща накрыли на стол. Илья Петрович откупорил одну мадеру, а Кульбицкий действительно принес фарфоровую миску соленых грибов, посыпанных тонко нарезанным чесноком и холодную бутылку водки "Русское добро". За окном веранды смеркалось, свет керосиновых ламп отражался от зеленого бутылочного стекла, создавая на потолке причудливые блики. По крыше барабанил усилившийся дождь.

Все выпили водки, и даже супруга Кульбицкого изящно взяла свою рюмку двумя пальцами и не отказалась от крепкого. Пустаков опереточно крякнул и закусил ножкой соленого гриба.

- Ах, что за закуска, истинный щербет! Куда ходишь по грибы, Николай? Выдай заповедное место!

Николай Васильевич сделал хитрое лицо и заговорщицки посмотрел на жену.

- Скажем, Ниночка?

Та улыбнулась и кивнула.

- Только смотри у меня, все не срежь, оставь нам немного, - громко прошептал Николай Васильевич Пустакову, - Как пойдешь вдоль озера, ступай по лугу, но в лес не заходи. Ты, небось, Лёвушка, как медведь, все время в лес ломишься...

Все засмеялись, а Пустаков изобразил медведя.

- А нужно собирать в подлеске. Там я и набираю обабки.

Ну, хитрец! - протянул Лев Владимирович, пронзил вилкой черную шляпку и продемонстрировал ее всем как важную улику, - Какие же это обабки? Это груздь! Разве ж я груздя от обабка не отличу?

Кульбицкий на правах хозяина дома разлил еще по одной рюмке.

Через полчаса, когда водка закончилась и перешли ко второй мадере, Илья Петрович захмелел. Ему захотелось поделиться, рассказать о том, что происходит в Петербурге, как стал давить на него этот город, и признаться в том, что он боится войны. Ему почему-то думалось, что эти люди, рассуждающие о вкусе грибов, не понимают или не хотят понимать, что никому не удастся укрыться на дачах, спрятаться на этой веранде от неминуемой беды.

Но политическую тему открыл чавкающий Пустаков:

- А я считаю, что мы зададим перцу немцу с австрияком! Били и будем бить, - он говорил громко, словно не сам подбирал слова, а цитировал заголовки из журнала "Прямой путь", - Вся российская история свидетельствует о нашей правоте.

- Позволь, - осадил его Кульбицкий, - Ты ли бил и будешь бить, Лёвушка?

Лев Владимирович чуть не подавился вареным яйцом, которым зачем-то закусывал мадеру и недоуменно переспросил:

- Как?

- Я говорю, ты ли бил? Если ты, - Кульбицкий сделал акцент на этом "ты", - Лёвушка, причисляешь себя к числу тех, кто бил, то позволь мне узнать, в каком полку тебе довелось служить?

Тон и настроение беседы сменилось настолько внезапно, что Илья Петрович и Нина Филипповна замерли. Грузный Пустаков подался вперед и с чувством произнес:

- Николай, ты что... Ты что такое несешь?

- А если не довелось, то отправишься ли ты воевать в числе этих "нас"? - невозмутимо продолжал Кульбицкий.

Лицо Льва Владимировича покраснело. Ему будто перестало хватать воздуха, он поднялся из своего кресла и резко, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, спросил:

- Ты желаешь оскорбить меня? Оскорбить?

В ушах у Ильи Петровича вдруг нестерпимо зазвенело, в глазах помутилось, у него учащенно забилось сердце, буквально стараясь выскочить из груди. По коже побежали мурашки, а ногам стало очень и очень холодно, как будто их погрузили в железный тазик, наполненный до краев льдом. Ему почудилось, что он оказался где-то очень далеко, а все вокруг погрузилось в тягучую дымку, сквозь которую прорываются чьи-то слова, перекрикивая даже этот мерзкий звон в ушах:

- Ты, падла, чё гонишь? Ты чё сказал, сука?

Голос смолк, но еще несколько мгновений эхом отдавался в голове. А затем наваждение пропало, и он вновь оказался на веранде.

Кульбицкий медленно поднялся, взял со стола салфетку и сказал с вызовом:

- Если я бы желал оскорбить тебя, то сделал бы так, - он бросил салфетку в сторону Пустакова, и та упала обратно на стол рядом с недопитой рюмкой мадеры, - А я лишь задал вопрос.

Из-за стола поднялась побледневшая Нина Филипповна:

- Коленька, Лёва, Боже мой, господа... Господа! Довольно! Илюша, умоляю вас, скажите же им!

- Ну, господа. Все на нервах, вся эта обстановка, весь накал, - руки Ильи Петровича дрожали, и он спрятал их под столом, положив на колени, - Но стоит ли, право?

Он с надеждой посмотрел на Кульбицкого, который демонстративно не обращал внимания на гостей и держал молчаливую позу.