Читаем Узют-каны полностью

На службе, когда однажды сидели у костра, варили пресловутую похлёбку с китайской тушенкой, его неудержимо повлекло взглянуть на Валю Глебова. Что к чему: копошится солдат, как все, по матери ругается… На секунду, нет – на сотую долю секунды! – он увидел его необычно залитого кровью и с непонятно сплюснутой башкой. Через полчаса осколком случайного снаряда Вале снесло полголовы… А мины? Он чувствовал их, как хищник запах крови. И потом никак не мог объяснить ни себе, ни другим, почему вдруг решил поменять заранее выбранный путь и обполз пядь земли справа, в то время как следующий за ним солдат, не сделавший этого, взрывался. Мало ли было всего? Единственным связующим ощущением был СТРАХ, набегающий и разбивающийся об разум. Но, пожалуй, самым кошмарным было то, что НИЧЕГО НЕВОЗМОЖНО ИСПРАВИТЬ, невозможно предугадать, что из снов и ощущений сбудется, и когда. Ещё труднее было осознание того, что при дежавю обстоятельства вынуждали его действовать, как запрограммированного, испытывать те же чувства, что и во сне, в точности повторять предначертанное. Хотел он этого или нет.

После ранения в голову начались более странные вещи. Теперь, как он их называл, «припадки» расклассифицировались по трём параметрам: те, которые сбываются; те, которые возможно сбудутся; и те, которые не сбудутся никогда. Последние, в свою очередь, делились на просто необыкновенные яркие и страшные сны и ВИДЕНИЯ с того берега, с другой стороны грампластинки.

Отец приснился бледным, небритым, почему-то в зимней одежде. Было холодно. Они ехали в переполненной электричке. И тогда Гена впервые увидел отца РАВНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ. Обычно родители снились чем-то большим, тёплым, неприступным, безликим, бесполым. Некими всезнающими существами – несмотря на то, что сын перерос их на целую голову, шесть лет оттрубил в Афгане, женился и всё такое прочее. В этот раз отец был таким, какой есть: седым, унылым стариком с блёклыми, поджатыми губами, морщинами по всему лицу, волосками в ушной раковине. Он повернул непривычно бледное лицо и сказал:

– Помнишь, мать отругала тебя за то, что ты якобы украл у неё рубль на кино? Это я взял. Меня попросили занять, я не мог отказать… А потом она так на тебя набросилась! Стало стыдно и как-то поздно сознаваться, я ей сказал потом…

– Ерунда, батя! – Генка во сне был весёлым и жизнерадостным.

– Можно курить, Гена, жрать водку литрами, кобелевать. Но врать – нельзя. Никому и никогда. Прости. И не ври – прошу тебя… А ты знаешь, что я умер?

– Брось, батя. Мы же едем куда-то. Кстати, куда?

– Ты сейчас выходишь.

– Какая следующая станция?

– Это не важно. Просто выходи. А я еду дальше. Выходи. Этот поезд без остановок. Ну? Быстрее…

Тогда он проснулся в холодном поту, крик был готов вылететь из горла. Страх, такой уже знакомый и привычный, сцепил, зацементировал движения. Он не смыкал глаз до утра, но и не мог подняться из постели, чтобы поговорить с отцом, который спал в соседней комнате. Зачем будить старика из-за приснившейся чепухи?.. Молоденькая врачиха на следующее утро сказала, что смерть наступила в пять утра. Отец лежал тихий и спокойный, вроде бы даже улыбался, морщины разгладились. Лишь щетина на подбородке, выросшая за ночь напоминала о сне…

Следующее видение было намного страшнее, хотя длилось несколько мгновений. Тогда они с Ниной уже остались вдвоём и как раз готовились к покупке дачного домика. Во сне он увидел школу и вроде бы вновь был ребёнком. Очень чётко вырисовался второй этаж, даже линия на стене, покрашенной голубой краской от плинтуса до человеческого роста. Он стоял напротив седьмого кабинета, где преподавали русский язык и литературу. Ясно вспомнил, как выглядит кабинет изнутри, все развешенные таблицы и портреты. Видимо, шёл урок. Рекреация пустовала. Может быть, его выгнали из класса? Чувство было такое, что заходить в кабинет нельзя ни в коем случае, пока не прозвенит звонок на перемену.

И в этой пустоте, на голубом фоне проявились три понурые фигуры. Первым от дверей в класс стоял отец. Лицо осунулось. Высохло. Он так устал, что уже не мог стоять, поэтому облокотился об стену. Его голова поднималась ровно над чертой краски и побелки и из-за этого казалась отделённой от тела. За ним стояла мать – тоже сильно измотанная. Неужели ожиданием? Кто мучает их, заставляя ждать? И уже хочется рвануться вперёд, распахнуть дверь и спросить… Но тут показалась третья фигура, совершенно бессмысленная как во сне, так и в школе. Это была невысокая рыжая собака. Молчун не сразу узнал её, потому что она, как и все, обессиленная, прижалась к голубой стене. К мокрой от слюны морде приклеилась усталость, граничащая с обречённостью и некая брезгливость, словно собаку заставили есть что-то невкусное. Разум мутнел – первый признак надвигающегося ужаса. Наконец он узнал Люсию, не вросшую в породу суку из квартиры напротив. «Её же вчера сбила машина! – резануло мыслью. – ОНА МЁРТВАЯ! ОНИ ВСЕ МЁРТВЫЕ!»