Он ошибся, просчитался и это после того, как утверждал, что знает санаторий как пять пальцев! Сергей Карлович стоял перед массивной открытой дверью в подвал. При мысли, что придётся вернуться на несколько ступенек вверх, а потом плестись по коридору до выхода – закружилась голова и тошнота подступила к горлу. А если?.. С самого начала его сверлила мысль – труп должен находиться не там, не в его кабинете. Там ему не место. А если вне его? И Сергей Карлович решительно шагнул в подвал, сразу же запнувшись об останки транспаранта к каким-то выборам. Странно, но ноша стала казаться легче. Он брёл мимо сплетения мокрых, смердящих труб, поминутно спотыкаясь об обломки стульев, ржавые фляги, вёдра и прочую рухлядь, не чувствуя никаких запахов, кроме трупного. Запах уже впитался в одежду, заполнил всё пространство. Запах тлена и разложения – не это ли запах человечества? И если вдруг явится Христос, не будет ли его суд скоротечным из-за намерения судить каждого по отдельности по делам его? Только последняя отечественная война унесла 50 миллионов. Сколько же мертвецов скопилось за два тысячелетия? И поспорит ли запах умершего накануне с запахом столетней давности? Или боги не чувствуют тлен? Тогда как они могут судить?

Перед ним появилась мокрая стена. Здесь кончается подвал и его мучения. Он аккуратно положил медсестру на поверхность огромной и скользкой трубы, хотел забрать халат, но представив, что собирающийся на потолке конденсат будет течь в её открытые глаза, отказался от этой идеи. Пусть себе. Он сделал всё, что мог. Когда ещё её найдут? И тогда его, Сергея Карловича, заподозрить будет нелегко. Это Новенький убил её и унёс в подвал. Это он, маньяк и наркоман, а не уважаемый всеми врач, накрыл её халатом и, повернувшись, зашагал к выходу. Сейчас он сядет в машину и поедет домой, к чёрту! к чёрту всю полицию и Костенко вместе взятых!

Сгорбившись, понуро Сергей Карлович плёлся обратно. И когда уже был на полпути к выходу, услышал металлический звук впереди, будто…

ПРОВЕРЬ И ЗАКРОЙ!

Кто-то закрывает дверь подвала и запирает её на массивный засов.

ПРОВЕРЬ И ЗАКРОЙ!

Надо крикнуть! Просто крикнуть, и возглас уже рвётся из груди… Но что он делает в подвале, если уже давно уехал? Что он здесь прячет? Мёртвое тело? Нет. Это не ему надо кричать, а убийце. Это не его, а Новенького сейчас пропойца-грузчик запирает в подвале. А он уже уехал, его «Audi» по дороге к дому…

Скрежет и лязг пропали. Сергей Карлович подошёл к закрытой двери и услышал эхо вразвалку удаляющихся шагов. Ещё не поздно! Надо крикнуть! Но в горле пересохло, язык онемел. И он выдавил из себя слабенькое:

– Эй…

Не услышит! Не услышит! Громче! Крикни этому дуролому, чтобы он не оставлял тебя вместе с мёртвой медсестрой! Кричи же!

– Эй! Э-э-э-й!

Сергей Карлович ждал и вслушивался. Ему отвечали только сверчки. Когда понял, что никто не придёт, силы окончательно покинули, он опустился на пол, подпирая спиной закрытую дверь, и обхватил лицо руками.

В таком положении и застало его утро…

22

Прежде всего, Молчуну не понравился запах жилища пасечника. Терпко застоявшийся, он напоминал запах в комнате матери незадолго до её смерти. Есть что-то в запахе пожилого человека: здесь и сгусток болезней, и пыльные листья усыхающих комнатных цветов, и словно в насмешку цветущей герани на подоконнике, и духота теплицы с растущими помидорами. Наверное, так пахнет старость. И нет в этом ничего плохого, если бы не ожидание появления другого, страшного своей будничностью запаха свежеструганных досок, пихтовых веток, искусственных цветов… Молчун пил чай, терпел усиливающуюся, как обычно к вечеру, головную боль и приучал себя к запахам, иначе уснуть будет невозможно.

Старик-шорец смешивал какое-то варево у выложенной полстолетия назад печурки. Потрескивал уголёк, добавляя духоты.

– Медку может? – спросил Анчол.

– Не надо. Где мне лечь?

– Шибко несловоохотлив, сынок. Али совсем голова замучила?

– Просплюсь, пройдёт, – отмахнулся Молчун, не понимая, откуда дедок мог узнать о его болях.

– И часто болит?

– Каждый день после обеда и под вечер. А что, у меня всё на лице написано?

– В глазах, сынок. Ну давай полечим…

– Не то знахарь ты? Экстрасенс? – Молчун попытался состроить улыбку.

– Тайга всех лечит, кормит и поит. Выпей-ка, – Анчол налил в кружку чего-то вязкого. – Настоечка пижмы с белоголов-ником и корень женьшеня, высушенный и растёртый.

– Не верю я во всё это, – рассматривая подозрительную жидкость, пробормотал Молчун.

– А ты выпей. Хуже не будет.

– Ну и чёрт с тобой, – Молчун отхлебнул из кружки и перекосился. – Ну и горечь! Волчьих ягод, что ли, подсыпал?

– Пей. И горше пивал.