Читаем Узют-каны полностью

…Сон был страшный: всё как в то утро… Кэт сварила макароны. Сквозь дрёму он слышал, как шумят, снуют по квартире дети, собираясь в школу. Сытый, дразнящий запах жарящихся котлет приглашал к столу. Но Балагур продолжал лежать в ещё пахнущей женщиной постели, лениво пытаясь выбрать: проснуться или поспать ещё. Редакция дала выходной, и хотелось использовать его во славу души и тела: выспаться, отдать должное домашней пище, о которой помнил всегда в бесконечных привокзальных забегаловках, в которых, наверное, работают все сокурсницы Хазанова по кулинарному техникуму; посмотреть телевизор, поиграть с вернувшимися из школы девчатами, проверить их дневники, в конце концов!

Сон сморил его, и Борис встал, когда дочурки уже позавтракали и топтались в прихожей:

– Это твоё пальто!

– Нет твоё! Застегни мне ранец!

– Мам! У меня бантик развязался!

Кэт чмокнула его в небритую щёку, а через минуту уже выталкивала завязанных, помирённых, высморканных, почищенных девчат на лестничную площадку. Наспех накинула плащ, подхватила сумочку, которую два года назад он купил для неё в Кисловодске, улыбнулась на прощание с порога и… Ему показалось, что в её глазах укор. Где-то, в малюсенький промежуток времени, он был уверен, что она не уйдёт, не хочет уходить! Но Катя прикрикнула на спускающихся по лестнице девчонок, возобновивших ссору, ещё раз повернулась к нему, открыла слегка накрашенные губки и сказала…

– СКОРО ТЫ БУДЕШЬ С НАМИ, ЕСЛИ НЕ УБЕРЁШЬСЯ ОТСЮДА!

– Нет! – попытался крикнуть Балагур и захотел объяснить зловещему, грубому и совсем не Катиному голосу, что она сказала совсем не это. Но звуки тонули в вате сновидения, а он забыл, забыл, что она сказала в то утро…

– СКОРО! ТАК ЧТО ЛУЧШЕ ПРОВАЛИВАЙ!

…и никак не мог вспомнить.

– ЗНАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАЮТ ТВОИ ДЕТИ? В ИХ ПУСТЫХ ГЛАЗНИЦАХ КОПОШАТСЯ ЛИЧИНКИ. А БАНТИКИ ПОКРЫЛИСЬ ПЛЕСЕНЬЮ!

Надо вспомнить! Вспомнить, что она сказала, когда стояла у порога. За её спиной видна квартира напротив, и почему так чётко виден номер? 38! Да! 38 лет ей было, когда стоя у порога она сказала…

– ЕЁ ВОЛОСЫ… ПОМНИШЬ ЕЁ ВОЛОСЫ? ТЫ ЛЮБИЛ ИХ ПЕРЕБИРАТЬ, ПРОПУСКАЯ СКВОЗЬ ПАЛЬЦЫ. ОНИ ПРОТУХЛИ! ПРЕВРАТИЛИСЬ В ТЯЖЁЛЫЙ КОМОК СЫРОСТИ!

– Нет! Она сказала… Сказала…

– До встречи, любимый…

Балагур вздрогнул и проснулся: за окном зелёной плотной массой проплывала тайга…

Свернув налево у хвоста Спящего Дракона, автобус взял курс на посёлок. Семён Улагашев выкинул в воду окурок и направил паром к противоположному берегу, матерно ругая начальство за внеочередной рейс.

Спортсмен, ощупывая прочный корпус автомата, ощутил всю разрушительную мощь этого оружия, вспоминая боевики по кабельному, что смотрел в гостиничном номере отеля в Лос-Анджелесе. Внезапно коленную чашечку пронзила жгучая, острая боль, будто её перерубили топором. Боль коснулась лодыжек, отступила, вновь резанула уже в локтях, перекинулась на плечи, залезла между рёбер и неожиданно, как и напала, оставив жертву в недоумении, с противным липким потом на лбу, отдалась в пояснице и пропала.

Отто Бришфорг наконец-то расслабился, присутствие Костенко было болезненно, и приходилось постоянно держать себя в напряжении. Если посудить, майор круглый болван с манией величия. Это только подумать: нацепить форму полковника! Идиот! Аlte Schwätzer! Gefühllose Menschen![13] Больше всего на свете ему хотелось приставить автомат к его провалившемуся до позвоночника брюху, нажать на спуск и жать, жать, жать, пока не вылетит весь магазин. Рука вцепилась в автомат. Водитель, усатый парень в солнцезащитных очках, жутко напоминающий Влацика – торговца героином из Праги, застреленного им в четвёртом году – повернул голову. Лицо сразу же сморщилось, открылся рот, из которого чёрной змейкой вылился ручеек крови:

– УБЕЙ ИХ! ПОКА ОНИ БЕЗЗАЩИТНЫ И НЕ МОГУТ НАВРЕДИТЬ, ГУТ?!

Отто вскинул автомат, направил ствол в центр салона.

– УБЕЙ ИХ! – сказал Влацик.

– Подъезжаем, – сказал водитель.

Ладонь дрогнула, автомат лёг на колени:

«Надо держать себя в руках!» – сжимая зубы, решил Отто и повеселил себя мыслью, что засранец Костенко снабдил экспедицию новейшим модемом.

На заднем сиденье автобуса Сашка почувствовал доселе неизведанный страх: ему представилось – пули рвут его тело, словно стайка огромных ос, впиваются в кожу жужжа. Наваждение было мимолётным и сразу прошло. Шурик заметил, что берёт первые аккорды похоронного марша…

Запылённый «уазик» притормозил у края воды, подождал платформу и медленно взгромоздился на паром.

– Всё? – спросил Улагашев, внешне напомнивший Ивану покойного лейтенанта Савинкова.

– Всё, – откликнулся шофер.

– Тьфу, твою мать, – сплюнул Семён.

Заскрипели тросы. И как-то сразу потемнело небо. Балагур, рассматривая из окна водную гладь, забыл свой сон. Спортсмен не вспомнил о боли, начавшейся в коленной чашечке. Молчун вставил меж губ сигарету и потёр виски. Отто Бришфорг спрятался в свою скорлупу. Иван Бортовский хмуро вглядывался в приближающийся берег, ощущая знакомый зуд в раненой руке, висевшей на чёрной повязке. Шурик отложил гитару.