Наконец, спустя целую вечность, после длительных обсуждений, Рэтч с Эрнестиной и шофером, которого вызвали снизу, погрузились в скрипучий лифт, прихватив с собой внушительную подборку картин и оставив Барстоу в полном изнеможении переживать свой триумф.

Художник подошел к табурету, стоявшему возле мольберта, и с тяжелым вздохом опустился на него. Он будет долго приходить в себя, прежде чем сможет пошевелиться.

Он услышал, как за спиной у него тихо отворилась дверь и деревянные половицы заскрипели все ближе и ближе под тяжелыми шагами Луизы. Когда она склонилась над ним, Барстоу с благодарностью втянул в себя пряный, немного затхлый аромат ее тела.

Он почувствовал, как ее огромные груди опустились ему на плечи, и с блаженством затрепетал, когда она проворковала нечто мало похожее на человеческие слова и погладила его макушку с такой нежностью, какой трудно ожидать от таких мощных, гигантских лап.

— Они понравились ему, — пробормотал Барстоу, откинувшись на ее широкий живот. — И теперь он будет покупать все мои работы — все, что я отныне напишу. Мы разбогатеем, Луиза, — ты и я. Миллионы людей будут восхищаться нашей живописью. Миллионы. И все они увидят, как ты прекрасна.

Она снова что-то проворковала, аккуратно втянула коготки и принялась массировать его узкие плечи.

Глен Хиршберг

Янки-простаки