Читаем Увечный бог полностью

Зачем земля ползет, сбегая из-под стоп

Зачем идем туда, где начали давным-давно

Чтобы найти все новым, странным, непростым

Кто след прожег, и долго ли страдать

Пока дождь, мягче слез, мне не погладит лоб

Пока не явится река в песчаных берегах

Над пыльным долом листья небо не затмят?

И долго ли тебе страдать, звеня в цепях

Под стягами великих целей и благих идей?

На муки я завлек тебя, за шагом шаг

Знай - это лишь проклятие сокрытого ключа

И злых желаний

Когда же мы смешаем кровь, сочась в седой земле

И лица расплывутся в день последних дней

Мы взглянем на тропу, которой годы шли

Заплакав от небытия ответов и незримых благ

Мы - члены войска истин новых, непростых

И странных.

Мы не ведаем, кто доживет

До края странствия.

Прекрасный легион,

Молю, оставь меня лежать в пыли

А сам иди, свершая солнца путь

Туда, где кружат тени в вечный день

Поставьте камень в честь ухода моего

Загадочный, без знаков

Не говорящий обо мне

Не говорящий ничего

Безлик наш легион, да будет так всегда

Безлик, как небеса...

Белые как кость бабочки огромным облаком клубились над головой. Снова и снова бурлящая масса затмевала солнце, даря благую тень, чтобы через миг ее лишить, напоминая, что в каждом даре замаскированы проклятия, что благословения можно лишиться быстрее, чем моргнешь.

  Глаза кишели мухами. Баделле могла ощущать их и даже видеть в уголках глаз, покосившись. Ощущала, как они пьют слезы. Она не мешала им утолять жажду, ведь яростное ползание и жужжание навевало прохладу обожженным щекам. Тех, что садились на губы, она ела, хотя вкус был горьким, а сухие, жесткие как кожа крылышки почти невозможно было проглотить.

  Осколки остались позади, с ними летели лишь бабочки и мухи. В этих двух полчищах было нечто чистое. Одно белое, другое черное. Остались лишь крайности: от неподатливой почвы под ногами до пустого неба сверху, от напора жизни до притяжения смерти, от вздоха, затаенного в груди, до дыхания, вылетающего из уст мертвого ребенка.

  Мухи питались на живых, а вот бабочки ждали мертвых. Ничего промежуточного. Ничего, кроме шага, сбитых ног и алых следов, фигур бредущих и фигур падающих.

  В голове звучала песнь. Баделле ощущала присутствие других - не тех, что бредут впереди и позади, но призраков. Невидимые глаза, скрытые мысли. Нетерпение, суровое желание судить. Словно само существование Змеи стало вызовом. Который нужно игнорировать. Отрицать. От которого нужно бежать.

  Но она не может позволить бегства. Они не обязаны любить то, что видят. Не обязаны любить ее, или Рутта, или Хельд, или Седдика. Любого из оставшейся в живых тысячи. Пусть отскакивают от ее мыслей, от поэзии, находимой в сердце страдания, как будто для них все это не имеет смысла и значения. Не становится истиной. Пусть. Она все равно их не отпустит.

  "Я правдива, как все, что вы видите. Умирающее, брошенное на произвол мира дитя. Я говорю: нет ничего более правдивого. Ничего.

  Бегите, если можете. Обещаю, что буду охотиться. Вот единственное предназначение, мне остающееся. Я история, ожившая, упрямая, но проигрывающая. Я всё, о чем вы не желаете думать, набивая брюхо и утоляя жажду в уютных жилищах, окружая себя знакомыми и любящими лицами.

  Но слушайте меня. Внемлите предостережению. У истории есть когти".