Читаем Утренний Конь полностью

— Зачем же брал деньги? Взял бы и подарил…

Лицо матери с красивыми коричневыми глазами от гнева побледнело. Он знал: сейчас она раз-другой хватит его по спине своими маленькими крепкими кулаками. Но мать лишь презрительно покривила губы, и для Левки это было хуже всякого наказания.

— Я совсем не хотел… — пробормотал он смущенно.

— Молчи! — сказала мать.

Левка сел на диван, исподлобья поглядывая на мать. Вот она прошлась по комнате. Вот шире распахнула окно, задумалась.

И Левка опустил голову.

— Послали бы меня на подвиг опасный… В ракету бы посадили… Показал бы всем, какой я торговец рыбой! — сказал он с обидой.

— Кто же тебя пошлет?

— Кто? Советское государство!

— Советское государство не посылает детей на опасные подвиги… потому что любит вас… А подвиги ваши все впереди…

Спустя час мать подобрела и сказала:

— Эх ты, Лев, царь зверей…

Всего лишь одни сутки провела она с сыном на берегу и снова отправилась в море на своем «Орле».

3

Пришло письмо.

Писал Борис Удалой.

«…Плывем по Днепру на барже, а кругом такая красота страшная, что башка кружится…»

Левка не стал читать дальше. Будь у него крылья, он бы мигом подался к друзьям. Положив письмо на стол, он вышел к морю с удочкой.

Но утро не принесло рыбацкой удачи. Бычки шли мелкие. Левка собрался было вернуться домой, но тут же увидел на воде, вблизи берега, нырка — дикую остроклювую морскую уточку. Нырок был совсем молодой. Заметив Левку, он подплыл еще ближе и стал кружиться возле него с кокетливо склоненной набок головкой.

Что с Левкой сделалось в эту минуту, он не понимал сам, он никогда не был жестоким, наоборот, всегда любил птиц, а вот сейчас, весь в каком-то охотничьем азарте, он закинул в море крючок с креветкой.

Нырок, доверчиво схвативший приманку, резко жалобно вскрикнул от нестерпимой боли.

Левка потянул птицу к берегу и сразу выпустил из рук леску: кто-то, подойдя сзади, принялся крутить ему уши, приговаривая:

— Так вот где ты, горе-охотник, мой внук Левка?

Это была пожилая женщина с темными загорелыми руками, как у заправской рыбачки.

— А-а-а-а! — вырвавшись от нее, только и мог произнести Левка. А потом он рассердился. — Наезжают сюда всякие!.. — сказал он с обидой. — Тоже мне… Нашлась бабка… И совсем не похожа на умирающую. Видать, хитрая. А может быть, ты и не моя бабка?

— Я самая! — подтвердила бабка Вероника.

Она осторожно извлекла крючок из горла нырка, посадила птицу на воду и, глядя, как она, гневно вскрикивая, уплывает вдаль, сказала:

— Нырков никто не ест… и не приручить… Зачем же губить? Ну ладно, давай мириться.

— Не хочу! — сказал Левка.

Он повернулся и пошел было в сторону, но, вспомнив наказ матери, возвратился. Теперь он внимательно поглядел на пожилую женщину. Он думал, что у бабки Вероники желтое морщинистое лицо, а на поверку вышло другое… Лицо у нее было смуглое, чистое, почти без морщин, с добродушными, улыбчивыми глазами.

— Что же ты молчишь? — спросила она.

— Не молчу… — ответил смущенный Левка. — Значит, приехала?

— Приехала.

— Умирать?

Бабка Вероника кивнула головой и, как бы извиняясь, сказала:

— Восемьдесят годков.

— Чего же телеграмму не дала? — спросил Левка.

— Не дала. Видишь, и получилось веселее.

— А как ты узнала, что это я, Левка?

— Соседи показали…

— Не похоже… — сказал Левка.

— Что там у тебя не похоже?

— Что умираешь.

Бабка Вероника рассмеялась:

— Проголодалась дорогой, веди к себе, корми, ведь гостья…

— Нечем, — сказал Левка, — не ждал…

— Как же сам живешь?

— В рабочей столовой обедаю. Мать вперед платит. С заведующей так договорилась. А когда уху варю…

— Веди к себе, — повторила бабка.

Дома она долго разглядывала фотографии Левкиного отца и матери, висевшие на стене в бамбуковых рамках, потом присела на диван и сказала:

— Дай-ка метлу!

Не прошло и двадцати минут, как в комнате все блестело, не хуже, чем в капитанской рубке. Левка только диву давался. Ну и бабка! Он стоял на террасе и оттуда все приглядывался к ней.

У бабки были широкие плечи, и ходила она вразвалку, по-матросски. Простое железное кольцо, которое она носила на среднем пальце левой руки, заинтересовало внука. На кольце была изображена странная длинноголовая собака.

— Это что за кольцо? — спросил Левка.

— Дареное. А собака — знак верности.

— Неправда! — возразил Левка. — Все собаки холуи. Покормишь — ластится. Побьешь — хвостом виляет. Не люблю.

— Кого же ты любишь?

— Слонов. Гордые они, добрые и умные! Тут двух привозили на корабле…

Бабка Вероника внимательно поглядела на Левку. Пожалуй, ответ внука понравился ей.

— Как у тебя в школе? — спросила она. — Наверное, на тройках мчишься?

— Мчусь, — неохотно признался Левка.

— Худо, — сказала бабка. — Я в твои годы в лавке у купца работала. Шесть потов на день выжимала, да еще хорошо занималась в церковноприходской школе.

— Церковной? Ты на попа, что ли, училась?

Бабка рассмеялась и, махнув рукой, вытащила из кармана пачку папирос.

Левке не нравилась курящая бабка, но из вежливости он ничего не сказал ей. А курила бабка по-мужски, глубоко затягиваясь, пуская из ноздрей дым, удушливый, раздражающий.