Читаем Утренний Конь полностью

— Паны, паны, ошибка! — крикнула конвоирам одна из женщин, но Саритта приказала ей замолчать.

Она села рядом с бабкой Феней, с которой дружила многие годы, и обняла ее.

— Нас скоро выпустят. Ведь мы ничего не сделали… — сказала Саритта.

Оставшись один, Богдан весь день проходил по двору вокруг старой акации. Иногда он останавливался и, не мигая, по-птичьи, глядел на солнце. Вечером кто-то из соседей принес ему чай в жестяной кружке, накрытой куском черного хлеба. Но старик ни к чему не притронулся.

Утром Богдан зашел к себе, залил водой деревянную кадку с агавой — эту агаву его баба Сара нежно любила — и поглядел на фотографии, висевшие на стене. Вот он стоит с Сариттой на борту большевистского крейсера «Алмаз». А вот одна Саритта в матросской бескозырке — вестовая интернационального батальона. Богдан погладил сочные, всегда прохладные листья агавы и вышел за ворота.

Он направился в гетто. Он шел медленно, шел, вспоминая о том, как, будучи молодым, познакомился в гавани Веракрус с молодой мексиканкой.

Она работала на сигарной фабрике. Когда фабрика закрылась, Саритта, у которой не было родных, осталась без крова. Она пошла в гавань. Там она долго сидела на причале, сидела тихо, одиноко и так неподвижно, что какая-то глупая молодая чайка опустилась на плечо девушки. Чайка словно разбудила ее. Саритта поднялась и стала ходить от корабля к кораблю, спрашивая, не нужна ли повариха.

Нет, не нужна…

Кончилось тем, что к ней пристали пьяные португальский моряки. Они предложили ей пойти вместе с ними в бар повеселиться. Когда же Саритта отказалась, один из них обозвал ее грязными словами.

Есть дикая кошка, пума, и Саритта, как эта кошка, бросилась на обидчика.

«Она бешеная, ну-ка, в море ее!» — сказали португальцы.

Скрутив девушке руки, они стали тащить ее к краю причальной стены, но тут он, русский матрос Богдан, разбросал их в разные стороны и почти на руках вынес Саритту из гавани.

«Теперь ступай, черноглазая, домой», — добродушно велел он девушке.

Но Саритта не уходила. Богдан понравился ей.

«Вы слышали, сеньор, как назвали меня матросы? Но я не такая девушка. Нет, не такая!»

Богдан догадался, о чем идет речь, и махнул рукой:

«Да я ни о чем не думаю!»

Он собрался было уйти, но Саритта удержала его за руку.

«Сеньор, я совсем одна…» В глазах мексиканки заблестели слезы, и она показала рукой на чайку, которая одиноко парила в небе.

Так они познакомились.

Всю жизнь Саритта была Богдану верной подругой.

Богдан вздохнул, покачал головой и зашагал быстрее.

На улице была осень. Шумела желтая листва. Сырой ветер срывал листья с деревьев, но не кружил их в воздухе, а приклеивал своим влажным дыханием к земле. Вскоре ветер улегся.

Гетто находилось в нескольких километрах от города, на поляне, поросшей блеклой травой и со всех сторон обнесенной колючей проволокой. За ней находились деревянные, наспех сколоченные бараки.

Здесь Богдан остановился. Но румынские солдаты прогнали старика. Тогда он стал требовать пропуск в гетто. Богдана отвели в комендатуру.

Комендант гетто был немец, блондин, чисто выбритый, в новой, еще пахнувшей складским помещением форме. Он сидел за столом, на котором стоял зеленый полевой телефон и лежал раскрытый серебряный портсигар с длинными сигаретами.

— Там, в гетто, сидит моя баба Сара… — сказал Богдан.

Комендант с любопытством поглядел на рослого старика.

— Капут вашей бабе Саре! — ответил он Богдану по-русски. — Все бабы Сары капут!

— Она мексиканка, — сказал Богдан.

— И мексиканкам капут! Весь мир капут! — Немец махнул рукой: — Все бабы Сары капут!

Богдан вытер выступивший на лбу пот и сказал:

— Вы должны забрать меня в гетто, я еврей.

— Имя? — спросил комендант и прищурился.

Наглухо застегнув ворот рубахи, Богдан ответил:

— Янкель.

— Фамилия?

— Вайнер.

— Так, значит, вы Янкель Вайнер, — сказал немец.

Он подошел к Богдану и изо всех сил рванул книзу ворот его рубахи. Грудь Богдана обнажилась. На ней синело распятие — татуировка, сделанная им еще в мальчишеские годы.

Комендант рассмеялся, снова сел за стол и сказал:

— Идите, глупый большой русский старик, домой.

— Верните мне бабу…

Телефонный звонок заглушил слова Богдана. Комендант взял трубку, послушал и стал отвечать по-немецки. Говорил отрывисто, медленно, а потом торопливо добавил:

— Аллес, аллес, — и положил трубку.

Эти слова имели отношение и к Саритте. Она лежала на земляном полу барака, битком набитого женщинами, и спала, положив голову на колени соседки. Саритте снился сон, будто она родила близнецов, двух прелестных девочек, а Богдан купает их в лохани, наполненной прозрачной теплой водой… Саритту разбудили ударом приклада. Ее вывели наружу вместе с другими женщинами и повели к оврагу, в сторону моря.

Перед ней в последний раз открылась морская даль. Тяжелая золотистая зыбь глухо шумела. Старуха поискала глазами парус и, не найдя, почему-то огорчилась. Море было безлюдно.

А Богдан все еще стоял в комендатуре.

Он снова потребовал:

— Заберите меня в гетто…

Комендант взглянул на часы: