Читаем Утопленница полностью

Двадцать шестого октября, на следующий день после того, как я столкнулась с Абалин возле детского музея, я перестала принимать лекарства. Сначала я просто об этом забыла. Я вообще довольно забывчива, поскольку уже много лет живу на лекарствах. Но через день-два я поняла, что не принимаю их, потому что просто не хочу это делать. Я превратилась в настоящего параноика. Такое может произойти довольно быстро, и я подумала… ладно, что я подумала, можно найти в записях, которые я делала во время рецидива. Мне пришло в голову, что таблетки фатально сказались на моей памяти. После слов Абалин я серьёзно запаниковала. Понимаете, бывает, что кто-то говорит мне, будто я помню то, чего в действительности не происходило, и иногда это может заставить меня удариться в панику. Я не настолько привычна к подобным вещам, как может показаться со стороны. То есть я хочу сказать, что обычно притворяюсь, будто мне не привыкать. Ложные воспоминания. Давненько они меня не посещали, но что поделать – отпетые лентяи всегда возвращаются к разбитому корыту. Я стараюсь не думать о том, что могло бы случиться, поскольку этого в итоге не произошло, и какой смысл переживать из-за пролитого молока, правда?

Так или иначе, я наконец-то очнулась, успев доставить людям кучу неприятностей, потерять работу и чувствуя себя законченной дурой. Может быть, я должна была через это пройти. Я перечитала свою писанину и не могу отделаться от мысли, что, возможно, это было необходимо, став чем-то вроде спускового крючка, чтобы осуществить замысел, с которым я иначе бы никогда не справилась. Правда, чувствую я себя из-за этого всё равно на редкость паршиво. Мне не доставляет никакого удовольствия пугать людей, которые обо мне заботятся, к тому же теперь я безработная и задолжала 125 долларов за пропущенный сеанс – а позволить это себе не могу, поскольку Билл меня уволил. Я его не виню, вот только понятия не имею, что буду делать, пока не найду другую работу. Деньги у меня скоро закончатся, что с трастовым фондом, что без него, невелика разница.

Доктор Огилви извинилась, но сказала, что не может сделать для меня исключение. Больница устанавливает правила, а не она.

Наконец Абалин устала названивать и решила прийти посмотреть, в чём дело. Кто-то впустил её в дом, хотя это нельзя делать. То есть впускать тех, кто здесь больше не живёт. Вероятно, кто бы это ни сделал, – студенты с верхнего этажа или математик из Брауна, живущий внизу, – он не знал, что Абалин давно уже съехала. Она сказала, что проторчала возле моей двери почти полчаса, пытаясь до меня достучаться, а потом решила воспользоваться своим ключом. После нашего расставания я ни разу не попросила его вернуть, а она сама никогда не вызывалась это сделать. Полагаю, никто из нас об этом даже не задумывался. Моя машина стояла на подъездной дорожке, и хотя Абалин известно, что я часто предпочитаю ходить пешком и ездить на автобусе, она всё равно долго стучала в дверь, прислушивалась, снова стучала, и так раз за разом, пока в итоге не сдалась, воспользовавшись ключом. Я не собираюсь с ней из-за этого ссориться. Мне ли не понимать, как дерьмово это будет выглядеть. Не хватало ещё дуться на неё из-за этого несчастного ключа. Ох, хорошо, что она потеряла ключ от здания, а не от моей квартиры.