Читаем Утеха падали полностью

Говард и Калли узнали, как пройти к его дому, не ответив на его вопрос. Марвин Гейл жил на втором этаже полуразрушенного строения, зажатого между двумя многоквартирными домами. Дверь им открыл маленький мальчик, и Калли с Говардом вошли в гостиную с продавленным диваном, покрытым розовым покрывалом, древним телевизором, на зеленоватом экране которого ведущий ободрял своими выкриками участников какой-то телеигры, и с облезшими обоями, на которых висело несколько религиозных литографий и фотография Роберта Кеннеди. На диване лежала девушка. Она уставилась на гостей отсутствующим взглядом.

Из кухни, вытирая руки о клетчатый передник, вышла толстая негритянка.

— Чего вам надо?

— Мы бы хотели поговорить с вашим сыном, мэм, — ответил Говард.

— О чем? — осведомилась негритянка. — Вы не из полиции? Марвин ничего не сделал. Я не отдам вам своего мальчика.

— Да что вы, мэм, дело совсем не в том, — вкрадчиво заверил ее Говард. — Мы просто хотим предложить Марвину работу.

— Работу? — негритянка с подозрением посмотрела на Калли и снова перевела взгляд на Говарда. — Какую такую работу?

— Все в порядке, ма, — оборвал ее Марвин Гейл, появившийся в дверях коридора в старых шортах и висящей мешком футболке. Лицо у него было помятым, а взгляд блуждал, будто он только что проснулся.

— Марвин, ты не должен разговаривать с этими людьми, если...

— Все в порядке, ма, — и он уставился на мать своим неподвижным взглядом, пока та не опустила глаз, и лишь после этого он посмотрел на Говарда. — В чем дело, старик?

— Можем мы поговорить за дверью? — спросил Говард.

Марвин пожал плечами и последовал за ними, несмотря на темноту и пронизывающий ветер. Он посмотрел на Калли и подошел к Говарду. Взгляд его слегка оживился, будто он уже начал догадываться о том, что его ждет, и даже был рад этому.

— Мы предлагаем тебе новую жизнь, — прошептал Говард. — Совершенно новую жизнь.

Марвин Гейл хотел было что-то сказать, и тут-то с расстояния десяти миль я вторглась в его сознание, углы рта негра опали, и он так и не успел договорить даже первого слова. С технической точки зрения, я уже использовала Марвина прежде, в те последние безумные мгновения, перед тем как попрощаться с Ропщущей Обителью, и, возможно, теперь это в какой-то мере облегчило мою задачу. Впрочем, теперь это не имело никакого значения. До своей болезни я никогда не смогла бы сделать того, что сделала в тот вечер. Действуя сквозь фильтр восприятий Говарда Вардена, одновременно контролируя Калли, своего доктора и еще с полдюжины обработанных пешек, находящихся в разных местах, я все же смогла свершить столь мощный выброс, что у негра перехватило дыхание, он попятился и замер с невидящими глазами, обращенными вовнутрь, в ожидании моего первого распоряжения. В его взгляде больше не было ни подавленности, ни признаков замутнения наркотиками; глаза его светились ярким прозрачным светом неизлечимого безумца.

Весь печальный груз жизни, размышлений, воспоминаний и жалких надежд Марвина Гейла исчез навсегда. Никогда ранее не свершала я такой глобальной обработки в один присест, и в течение целой минуты почти позабытое мною тело мое пребывало в тисках едва ли не полного паралича, пока сестра Сьюэлл пыталась размассировать его.

Пустая оболочка, которая была Марвином Гейлом, безмолвно застыла в ожидании на ледяном ветру.

Наконец я обратилась к нему через Калли, не столько нуждаясь в словесном распоряжении, сколько желая услышать его ушами Говарда.

— Пойди оденься, — велел он, — и отдай это своей матери. Скажи ей, что это аванс, — и Калли протянул негру стодолларовую бумажку.

Марвин исчез в доме и вышел из него через три минуты. На нем были джинсы, свитер, кроссовки и черная кожаная куртка. Никаких вещей он с собой не взял. Так хотела я — после переезда мы могли сами обеспечить его необходимым гардеробом.

За все то время, пока я росла, я не могу припомнить года, чтобы у нас не было цветной прислуги. И мне казалось правильным, чтобы у меня был слуга-негр и сейчас, когда я собиралась вернуться в Чарлстон.

Кроме того, я не могла уехать из Филадельфии без «сувенира».

Путешествие в процессии из двух грузовиков, двух седанов и арендованного фургона с моей кроватью и медицинской аппаратурой заняло у нас три дня. Говард выехал раньше в семейном «Вольво», которое Джастин называл «Голубым Овалом», чтобы приготовить все заранее к моему прибытию и проветрить дом.

Мы приехали несколько часов спустя после наступления темноты. Калли взял меня на руки и под надзором доктора Хартмана и сестры Олдсмит, не отстававшей ни на шаг, с бутылкой для внутривенного вливания, поднял меня наверх.

Моя спальня утопала в мягком свете лампы, мягкий шерстяной плед на кровати был откинут, простыни благоухали чистотой и свежестью, темное дерево мебели матово поблескивало, мои щетки и гребни в идеальном порядке лежали на туалетном столике.

Мы все разрыдались. Слезы текли по щекам Калли, когда он нежно и чуть ли не подобострастно опускал меня на постель. Сквозь чуть приоткрытые окна долетал аромат пальмовых побегов и мимозы.