– Он не только «мой парень», – отнекиваюсь я, используя это как предлог отсесть на стул и вытянуть ногу так, чтобы на нее больше не посягали. – Что о нем думала Леонора Бантинг?

– Ну, как я понимаю, она винила его во всех тех бедах, что приключились с Оруэллом. Во всех проблемах с цензурой. Даже в проблемах со звуковыми фильмами – а те были сняты, когда они уже перестали работать вместе. Она говорила, что этот твой парень забил ему голову дурными идеями.

– И как они на него повлияло?

– Даже после расставания с Табби он надеялся снять такой фильм, какой сам Табби хотел.

– Какой же?

– Не знаю точно, но, думается мне, такой, что изменил бы весь мир.

– Я думал, это сделал Чаплин.

Эти мои слова – или возвращение на кухню Моны и Джулии – положили конец откровениям Вилли. Обе они по-прежнему щеголяют без одежды. Улыбнувшись им, я быстро отвожу взгляд.

– Давненько тебя не было, – говорит одна из них.

– Вернулся-таки в реальный мир, – хихикает другая.

Воздух на кухне вдруг становится невыносимо тяжелым. Яркий свет пустыни и выжженного неба за окном будто бы усиливается. Голова отзывается болью даже на скрип ножек отодвигаемого мной стула, что, конечно же, не есть хорошо.

– Прошу покорнейше меня извинить, – сообщаю я всем присутствующим, – но мне, пожалуй, стоит вздремнуть.

– Просто скажи нам, если тебе станет одиноко.

– Пусть тебе хотя бы сон с нашим участием приснится!

– Девочки, – вмешивается Вилли этаким материнским тоном, и это мне не нравится: слишком уж сильно он омолаживает и без того выглядящих преступно юными порноактрис.

Я спешу в свою комнату, думая о холодном душе, но стоит мне бросить взгляд на кровать, как на меня наваливается усталость. Нашарив вслепую шнурок, опускающий жалюзи и чувствуя, как в голове насмешливо разгорается очаг уже знакомой зловредной пульсации, я падаю следом за своим взглядом… и вижу сны.

А снится мне ровно то, о чем меня испросили. Я смотрю вниз, на свое тело. Над моим стоящим членом кто-то упорно трудится ртом. Лицо, которое я вижу, опустив взгляд, действительно принадлежит одной из «девочек» Вилли. Потом ее сменяет вторая, потом – сама наследница Оруэлла Харта собственной персоной. Несмотря на все вытворяемое, она как-то умудряется улыбнуться мне – так широко, что щеки оттягиваются назад, отчего все лицо деформируется и становится бескровно-белым. Так же меняются и лица девушек, сидящих по обе стороны от нее.

У всех троих – счастливое лицо Табби Теккерея.

Меня выбрасывает из этого эротического кошмара рывком, и я кое-как встаю с кровати.

Подхватываю с тумбочки часы. Стрелки убеждают меня, что сейчас – без одной минуты семь часов, вот только утра или вечера? Не пора ли мне ехать в аэропорт?

Пошатываясь, я подхожу к окну и отдергиваю штору.

Небо темное, но фонари все еще горят. В их свете я различаю силуэты высоких зданий, чьи отражения извиваются в темных водах канала.

30: Ремиссия

У меня ощущение, будто мое сознание тонет в молчаливых водах канала. Я могу только мусолить вопрос: стоит ли отправляться в аэропорт? Позади меня раздаются голоса и гул передвигаемых чемоданов в коридоре. Пошатываясь, я прохожу через небольшую высокую комнату, в которой места хватает лишь для мебели, меня и моего чемодана.

– Кто там? – кричу я, вытаскивая цепь из разъема как раз в тот момент, когда за дверью появляется мужчина в пальто, такой же раздутый, как и его чемодан. – Вы с рейса в Хитроу?

Его взгляд ясно говорит, что ответ не стоит озвучивать, и в нем ясно читается неодобрение моей наготы. Дверь скрывает большую часть тела, включая мою совершенно неуместную эрекцию. Я изо всех сил стараюсь игнорировать этот факт и предпринимаю еще одну попытку:

– Извините, какой сегодня день?

Понятное дело, я не мог проспать так много, чтобы запутаться в датах, но мужчина не отвечает. Едва я открываю рот, чтобы повторить вопрос, как человек пожимает плечами и вваливается в комнату напротив. Полагаю, он не понимает меня, так как адрес на его чемодане написан на незнакомом мне языке. Я закрываю дверь на цепочку и протягиваюсь через кровать, чтобы взять телефон. 9 – номер стойки регистрации, и в спешке я почти утраиваю цифру. Тишина в трубке подталкивает меня перенабрать номер, но в этот момент раздается мягкий бесполый голос:

– Алло?

Я надеюсь, что мне показалось, но все же спрашиваю:

– Вы говорите по-английски?

– Конечно.

– Извините, просто уже был случай. Не подскажете, какой сегодня день?

Наверное, это можно счесть частью работы, но это не оправдывает паузы, которую сделал администратор перед тем, как сказать:

– Вы мистер Лишайниц, да?

– Нет-нет. Ничего подобного. Ли Шевиц. Саймон Ли Шевиц. Мистер Ли Шевиц.

– Да, разумеется, – говорит администратор равнодушным тоном. – Вы пассажир на перенесенный в Схипхол рейс, так?

– Да, это я. В смысле, я один из многих.

– Мы верим, что вы легион, – говорит администратор, видимо с целью впечатлить меня своим малопонятным английским. – Сообщают, что рейсов в Лондон в ближайшие двенадцать часов не ожидается.