– О, он не такой уж дурной человек, – сказала Тереза матери. Теперь, после благополучного возвращения домой, она превратилась едва ли не в героиню. – Это мистер Олмертинг, сын торговца писчебумажными товарами. Они живут в соседнем квартале.

– И не смей больше докучать той девушке, – напутствовал сержант молодого Олмертинга час спустя, когда решил его отпустить. – А если вздумаешь ослушаться, мы тебя задержим, и ты проведешь полгода в тюрьме. Ты меня слышал?

– Да не нужна мне она, – грубо, язвительно бросил юнец. – Сдалась мне его драгоценная дочка, пускай забирает ее себе. Чего же он хотел, когда выгнал ее из дому? Лучше бы им не запирать больше дверь, вот что я скажу. А мне до нее дела нет.

– Проваливай! – прикрикнул сержант, и юный Олмертинг поспешил прочь.

<p><strong>Пропавшая Фиби</strong></p><p><emphasis>Перевод В. Агаянц</emphasis></p>

Они жили вместе в краю, который некогда процветал, хотя лучшая пора его миновала, примерно в трех милях от одного из тех маленьких городков, где население не растет, а лишь неуклонно убывает. Места те заселены были негусто: если и попадалось тут жилье, то не чаще, чем одно на пару миль; повсюду кругом тянулись кукурузные и пшеничные поля да пашни под паром, в иной год засеянные аржанцем и клевером. Их дом был наполовину бревенчатым срубом, наполовину каркасным строением; старую его часть сложил из бревен еще дед Генри. Новую же пристройку, теперь обветшалую, источенную временем и побитую дождями, с щелями между досками, в которых порой подвывал ветер, и сыроватую, хотя несколько тенистых вязов и ореховых деревьев придавали ей живописный и трогательный вид, навевая воспоминания о прошлом, соорудил сам Генри, когда ему был двадцать один год и он только что женился.

Было это сорок восемь лет назад. Старая, как и сам дом, тронутая плесенью мебель казалась напоминанием о былых днях. Возможно, вам доводилось видеть этажерки вишневого дерева с витыми ножками и ребристым верхом. Там стояла такая. Была здесь и старомодная кровать под пологом, на четырех столбиках с шишечками и резными завитушками, печальное подобие своего дальнего предка времен короля Якова[5]. Такое же высокое широкое бюро из вишни было сделано добротно, но выглядело потертым и отдавало затхлостью. Свинцово-серый с розовым лоскутный ковер, покрывавший пол под этими стойкими образцами долговечной мебели, истрепался и выцвел; Фиби Энн соткала его своими руками за пятнадцать лет до смерти. Скрипучий деревянный ткацкий станок, на котором его создали, стоял теперь, словно пыльный скелет, рядом со сломанным креслом-качалкой, источенным червями платяным шкафом – бог знает каким древним, – с запачканной известью скамейкой, что когда-то служила подставкой для цветочных горшков на крыльце, и прочими одряхлевшими предметами домашней утвари в восточной комнате, пристроенной к так называемой основной части дома. Здесь хранилась всевозможная старая рухлядь: отжившая свой век сушилка для белья с двумя треснувшими прутьями; разбитое зеркало в старинной раме из вишни, которое сорвалось с гвоздя и раскололось за три дня до смерти их младшего сына Джерри; настенная вешалка для шляп, крючки которой украшали когда-то фарфоровые головки, и швейная машинка, незатейливое устройство, давно уступившее первенство своим молодым соперницам, представительницам нового поколения.

Фруктовый сад за восточной стеной дома был полон узловатых старых яблонь, корявые, изъеденные червями стволы и ветви которых густо заросли зеленым и белым лишайником, отчего в лунном свете деревья мерцали печальным зеленовато-серебристым сиянием. Крыши приземистых надворных строений, где когда-то обитали куры, пара лошадей, корова да несколько свиней, местами покрылись мхом, а со стен так давно облупилась краска, что доски их подгнили, разбухли и сделались серо-черными. Передняя изгородь со скрипучей покосившейся калиткой и боковые ограды из перекрещенных жердей и брусьев пребывали в таком же плачевном состоянии. Собственно, они состарились вместе с обитателями дома, старым Генри Райфснайдером и его женой Фиби Энн.