Читаем Ушедший мир полностью

Он наблюдал, как отец развернулся и зашагал вдоль забора в обратную сторону. Женщина шла рядом с ним, только по другую сторону сетчатой ограды. У нее были очень темные волосы, такие волосы всегда наводили Томаса на мысли о матери. Это было единственное, что он сам помнил о ней. Он прижимался лицом к ее шее, и копна ее волос накрывала его словно капюшоном. От нее пахло мылом, она что-то мурлыкала себе под нос. Мелодию он тоже запомнил на всю жизнь. Когда ему было лет пять, он спел ее отцу, и тот был так потрясен, что даже прослезился.

– Папа, ты знаешь эту песню?

– Да, я знаю эту песню.

– Она кубинская?

Отец покачал головой:

– Американская. Твоя мама очень ее любила, хотя это очень грустная песня.

Там было всего несколько строк, и Томас выучил их, когда ему еще не было шести, однако до сегодняшнего дня он как-то не понимал в полной мере их смысла.

В следующем куплете пелось о человеке, который то ли был ее мужем, то ли нет и который попал под поезд. Отец сказал Томасу, что песня называется «В сосняке» или «Черная девушка», хотя некоторые называют ее «Где ты спала в эту ночь?».

Песня была жуткая, Томас всегда ощущал это, особенно угрозу, крывшуюся в словах: «Ты мне не лги». Она завораживала Томаса не потому, что доставляла удовольствие, а потому, что вовсе не доставляла никакого удовольствия. Каждый раз, когда он ставил пластинку на «Виктролу», песня надрывала ему сердце. Однако сквозь эту боль он будто ощущал прикосновение матери. Потому что теперь это его мать стала девушкой «в сосняке, в сосняке», это она была там одна и всю ночь напролет дрожала от холода.

Иногда ему казалось, что мать вовсе ни в каком не в сосняке и не дрожит от холода. Она в мире, где нет ни ночи, ни холода. Там, где очень тепло, где солнце прогревает кирпичную мостовую под ее ногами. Она прохаживается по площади в воскресный день, выбирая, что надеть, когда они с отцом воссоединятся с нею.

Она дала Томасу алый шелковый шарф, говоря: «Подержи пока, мой мужичок», а сама напевала «В сосняке, в сосняке», выбирая следующий шарф, на этот раз голубой. Она обернулась к нему, и шарф в ее руке зазмеился следом, она уже хотела отдать его Томасу, но тут открылась дверца машины, и он очнулся от сна, когда отец шлепнулся рядом с ним на заднее сиденье.

Они отъехали от тюрьмы, вырулили на главную дорогу – солнце, низкое и жаркое, заливало их со всех сторон. Отец опустил стекло, снял шляпу, подставляя ветру волосы.

– Ты, наверное, думал о матери?

– Откуда ты знаешь?

– У тебя лицо такое.

– Какое «такое»?

– Сосредоточенное, – сказал отец.

– Мне кажется, она счастлива.

– Ясно. В прошлый раз ты говорил, что она одна в темноте.

– Все меняется.

– А вот это правильно.

– Как ты думаешь, она счастлива? Там, где она сейчас?

Отец развернулся на сиденье и посмотрел ему в лицо:

– Честно говоря, я в этом уверен.

– Но ведь там ей должно быть одиноко.

– Необязательно. Если считать, что время там работает так же, как у нас здесь, тогда да, вся ее компания – ее отец, а она не особенно его любила. – Он похлопал Томаса по коленке. – Но вдруг в той жизни времени вообще не существует?

– Не понимаю.

– Нет минут, часов, приборов, отсчитывающих время. Ночь не сменяется днем. Мне кажется, твоя мама не одинока, она нас не ждет. Потому что мы уже там.

Томас посмотрел в доброе лицо своего отца и поразился, как поражался не раз, сколько у отца веры. Он не мог бы дать определение всем его верованиям, и между ними не обязательно было что-то общее, однако когда Джо Коглин что-то для себя решал, то уже никогда не сомневался. Томас был теперь достаточно взрослым и подозревал, что убежденность подобного рода тоже порождает проблемы, но в любое время, находясь рядом с отцом, он чувствовал себя так спокойно и безопасно, как нигде и никогда. Его отец, насмешливый, обаятельный, временами вспыльчивый, был человеком, который покоряет окружающих незыблемой уверенностью в себе.

– Значит, мы уже с ней? – спросил Томас.

Отец придвинулся к нему и поцеловал в макушку:

– Угу.

Томас улыбнулся, все еще сонный. Он несколько раз моргнул, и отец начал расплываться перед глазами, – он так и заснул, ощущая у себя на макушке его поцелуй, похожий на прикосновение очень маленькой птички.

«Кто-то хочет меня убить».

От этой мысли было трудно отделаться. Рационально рассуждавшая часть Джо понимала, что смысла в этом ноль. Если в Семье Бартоло и был кто-то незаменимый, так это он. И не только для Семьи Бартоло: он был обязательным участником операций Лански, а значит, в итоге обязательным участником операций Лучано. Он был тесно связан с Марчелло в Новом Орлеане, Мо Дитцем в Кливленде, Франком Костелло в Нью-Йорке и Маленьким Оджи в Майами.

«Только не меня!»