Читаем Ущерб тела полностью

Ренни поднимается, запирает дверь и смешивает себе коктейль. Потом ложится на кровать, под сетку, она лишь немного вздремнет. Кто-то касается ее шеи. Пол. Безликий незнакомец.

* * *

Идет дождь; капли стучат по жестяной крыше крохотными молоточками. Огромные листья за окном колышутся на ветру, шелестят, словно по полу волочат тяжелую ткань. Там, снаружи, кто-то беснуется.

Ренни ненасытна и немного печальна, словно это последний раз. Все больше и больше пустота дома напоминает ей вокзал. Зал ожидания, в котором прощаются. Пол слишком нежен, и это нежность мужчины, который завтра уходит на войну. И ждет этого с нетерпением. «Жди меня» – вот самые подходящие слова, и он их произносит; но у него в мыслях нет, что это должно относиться и к нему. Она не знает, куда он едет. Он крепко хранит тайну.

– Будь я благороден, – произносит Пол, – я бы велел тебе сесть на первый катер на Сент-Антуан, там – на ближайший рейс на Барбадос и вернуться домой.

Ренни поцеловала его за ухом. Кожа у него там сухая, соленая, волосы серебрятся.

– И почему же? – спрашивает она.

– Так будет безопаснее, – говорит Пол.

– Для кого – для тебя или меня? – спрашивает Ренни. Она думает, он говорит об их отношениях. Что это своего рода признание. Это ее окрыляет.

– Для тебя, – говорит он. – Ты слишком проникаешься всем этим, а это плохо.

Ренни застывает. «Глубокое проникновение» – приходит ей в голову.

Он улыбается ей, смотрит на нее своими ярко-голубыми глазами, и она думает: «Можно ли вообще верить хоть одному его слову?»

– Улетай, голубка, – говорит он ей, так нежно.

– Я не хочу возвращаться, – говорит она.

– Прошу тебя.

– Ты что, хочешь от меня избавиться? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает Пол. – Может, я просто говорю глупости. Может, я хочу хотя бы раз поступить по-хорошему.

Ренни чувствует, что способна сама сделать выбор, она не нуждается в чьих-то решениях. В любом случае она не желает быть «поступком» Пола. Ни хорошим, ни плохим.

Она представляет свое возвращение. Тряска в самолете до Барбадоса, ожидание в душном аэропорту в компании секретарш, только что прилетевших или ожидающих пересадки, одиноких, полных надежд и смутных ожиданий; затем лайнер и снова аэропорт, стерильный, идеально прямоугольный. Снаружи будет холодно, серо, ветер будет пахнуть бензином. Люди в городе, закутанные в теплые куртки, будут торопливо бежать по тротуарам, опустив головы, и лица их будут не округлыми и открытыми, как у нормальных людей, но узкими и бледными, скособоченными, как крысиные мордочки. И никто не смотрит другому в глаза. Что она там забыла?

* * *

Джейк приехал, чтобы забрать свои костюмы, свои книги и картины. Внизу стояла машина его новой пассии, его собственная была в ремонте. Он не сказал, находится ли в машине сама пассия, а Ренни не спрашивала. «Пассия» – это был новый термин. Ее он никогда не называл пассией.

Он сделал несколько ходок, вверх-вниз по лестнице, снова вверх, а Ренни сидела на кухне и пила кофе. С крючков над плитой исчезло несколько кастрюль-сковородок, на их месте виднелись идеально круглые бледно-желтые нимбы, воспоминание о былом жире. Теперь ей придется самой думать, что есть. Раньше всегда решал Джейк – даже когда была ее очередь готовить, решал он. Он тащил домой все подряд – кости, старые сморщенные сосиски в мучнистой оболочке, ужасные вонючие сыры – и настаивал, чтобы она попробовала. «Жизнь – это импровизация, – говорил он. – Испытывай себя на прочность».

Прочность Ренни износилась, больше не осталось ни капли. Уж для Джейка точно, вот он, стоит в дверях с глупым видом, держит в руках синий носок и спрашивает ее: ты не видела второй? Домашние привычки еще не утратили над ними власть, они висели пылью в солнечных лучах, долгим послевкусием. Ренни ответила, что нет, но пусть поищет в ванной, за корзиной для грязного. Он вышел из кухни, и она услышала, как он там копается. Надо было ей куда-нибудь уйти на это время, не оставаться дома, как-то по-другому это устроить.

Она старается не думать про его пассию, у нее нет никакого права ревновать. Ренни не знает, как выглядит эта женщина. Для нее это лишь тело без головы, в черном пеньюаре, а может без. Как и для Джейка, возможно. «Что такое женщина? – спросил он однажды. – Голова с вагиной в придачу или, наоборот, вагина с головой? Зависит от того, с какого конца приступаешь». Между ними был уговор, что это просто шутки. Новая пассия простиралась перед ней, словно будущее, некое пространство, пустота, куда теперь Джейк бросается стремглав ночь за ночью, как бросался в нее, каждый раз отчаянно и без остатка, словно с утеса в бездну. Вот почему она чувствовала тоску. «Интересно, – думала Ренни, – каково это, уметь вот так нырять в другого, в чужое тело, в эту тьму. Женщины так не могут. Напротив, это в них вторгается тьма». Ренни никак не могла понять, что общего между желанием и безрассудством самого акта, она тоже испытывала безрассудное желание – и вот финалом ее освещенная солнцем, застывшая в одной позе фигура за кухонным столом.