А, вот что! Разве взять, да самому себя и выдать? Это бы ужасно озадачило барона, а, может быть, и самого императора. Кто знает, не помилует ли меня Наполеон, чтобы представить в глазах Германии Титом или Августом? Он, вероятно, не стал бы казнить человека, который сам себя выдал. И честный барон оказался бы пристыженным. Нет! Пожалуй они велели бы меня задушить в тюрьме. Да, кроме того, я сам захочу ли, чтобы помиловали? Захочу ли я ещё остаться жить из милости? Может быть, Наполеон предал бы меня суду? Тогда мой процесс прогремел бы на весь мир, и перед Европой встали бы два человека: Наполеон и Самуил Гельб.

Тоже недурное честолюбие! Служить объектом внимания идиотской толпы! Разве в этом заключается цель моей жизни? Оно противно мне, это хвалёное человечество, девяносто девять процентов которого всю жизнь только и делает, что старается заработать как можно больше денег и думает, что цель земной жизни человека состоит в том, чтобы скопить в банке или в сундуке известное количество некоего металла!

И стоит ли даже думать о том, чтобы произвести на этих людей какое-нибудь впечатление? Очень долгое время потребуется для их развития, да, в сущности, что может сделать один человек! Я ещё понимаю роль реформатора или цивилизатора, если бы можно было сразу создать будущность. Но от мечты до действительности целая пропасть. И зачем пускаться в путь, раз знаешь заранее, что не достигнешь цели? Разве Христофор Колумб сел бы на корабль, если бы знал, что умрёт на второй день своего путешествия? Не стоит и начинать дело с тем, чтобы другие его продолжали! Я, пожалуй, решусь сдвинуть гору, если даже она и придавила меня, но совсем не желаю перевозить её по горстям на тачке. Цивилизаторы-то именно и есть такие каталы! Я решительно отказываюсь от этой роли!

Самое верное, простое и решительное средство - это взять, да и перерезать себе горло. К этому средству прибегали римляне, и до некоторой степени оно имело даже своё величие! Итак, перережу-ка я себе горло.

Мысль о самоубийстве всегда улыбалась мне. Невольная, вызванная необходимостью роковая смерть мне всегда казалась противной. Подойти к могиле, как бык к бойне, это уже что-то похожее на скотство. Нет, свободно и гордо уйти из жизни, как уходишь со скучного вечера, когда чувствуешь, что все уже надоело и больше там нечего делать, когда устал, пресытился всем, - вот такая смерть действительно достойна порядочного человека.

- Посмотрим-ка сперва на всякий случай, не забыл ли я чего, не жаль ли мне чего-нибудь, не привязывает ли меня что-нибудь к жизни? Нет. Ну, любезный друг, извольте сию же минуту, без всяких отсрочек, рассуждений и составлений завещаний, перерезать себе горло.

И этот странный человек спокойно подошёл к своему туалетному столику, взял бритву и принялся острить её. Вдруг раздался писк в алькове.

Он перестал точить и с удивлением взглянул в тот угол. Писк повторился.

- Что это значит? - сказал он.

Он быстро подошёл к кровати и отвернул занавеску. На его постели лежал новорождённый младенец, кое-как завёрнутый в пелёнки, по-видимому, наспех.

Глава семьдесят вторая

На Париж!

При виде ребёнка, словно упавшего с неба, Самуил отшатнулся.

Ого! Что это такое? - сказал он сам себе. - Какой дьявол положил сюда ребёнка? Очень хорошенький, настолько, разумеется, насколько можно назвать красивой человеческую рожицу, в которой ещё не отражается душа. А! Это девочка. Странное приключение!

На минуту он задумался. Рой мыслей кружился в его голове.

- Что это такое: глупая ли шутка приятеля? Или это сделала какая-нибудь мать в минуту отчаяния? Уж не мой ли это ребёнок? А вдруг это и вправду мой ребёнок?

И он опять задумался, поражённый тем впечатлением, которое вызвала у него эта мысль.

- Да нет, - проговорил он, - этого быть не может. Сообразим-ка! Ребёнок явился на свет вчера, а может быть, даже и сегодня. Для Гретхен слишком поздно, а для Христины слишком рано. Я бы знал об этом, да и барон не пощадил бы меня в таком случае. Впрочем, всё равно, раз ничего не узнаешь, так бесполезно и допытываться. Скорее море может определить какой реке принадлежит каждая его струйка. Нет, я ребёнку не отец! Ну да всё равно! Эта девочка все же прехорошенькая.

И так как ребёнок плакал, вероятно, от голода, то Самуил растворил в воде с молоком кусочек сахару и ложечкой влил ему это питье по капельке в рот.

- Самуил Гельб в роли кормилицы! - думал он. - Ах, то-то бы посмеялись товарищи, если бы видели меня сейчас!

Но вдруг он гордо выпрямился и сказал с достоинством, словно в ответ на действительные насмешки: