Читаем Уроки мудрости полностью

Я помню, когда Бэйтсон рассказал мне об этой идее, она произвела на меня большое впечатление, потому что проливала свет на то, что я сам часто наблюдал. Философские традиции, следующие динамическим воззрениям на реальность, и включающие представления о времени, изменении и флуктуации как существенные элементы, часто подчеркивают парадоксы. Они часто пользуются парадоксами как средствами обучения, чтобы заставить учеников осознать динамическую природу реальности, где парадоксы растворяются осцилляции. Лао-Цзы на востоке и Гераклит на западе — возможно наиболее известные примеры философов, широко пользовавшихся этим методом.

Бэйтсон постоянно подчеркивал в своей эпистемологии фундаментальную роль метафоры в мире живого. Для иллюстрации этого он часто писал на доске следующие два силлогизма:

Люди смертны, Сократ — человек.

Трава смертна, Сократ смертен.

Люди — это трава.

Первый из них известен как "сократовский силлогизм"; второй я бы назвал бэйтсоновским*. (* Один критик заметил, что этот силлогизм логически неправомерен, но что Бэйтсон мыслит именно так. Бэйтсон согласился и был очень горд этой характеристикой). Бэйтсоновский силлогизм неправилен в мире логики; его значимость имеет другую природу.

Это метафора, и она принадлежит языку поэтов.

Бэйтсон указывал, что первый силлогизм касается классификации, которая устанавливает принадлежность к классу посредством идентификации субъекта ("Сократ — человек"), в то время как второй силлогизм использует отождествление предикатов("Люди умирают — трава умирает"). Иными словами, сократовский силлогизм отождествляет предметы, а бэйтсоновский — паттерны. Вот почему метафора, по Бэйтсону, — это язык природы. Метафора выражает структурное сходство, или, еще лучше, сходство организации, и в этом смысле метафора — центральная бэйтсоновская тема. В какой бы области он ни работал, он искал метафоры природы, "связующий паттерн".

Таким образом, метафора — это логика, на которой построен весь мир живого, а поскольку это также и язык поэтов, то Бэйтсону очень нравилось соединять фактические утверждения с поэзией. На одном эсаленском семинаре, например, он процитировал по памяти, почти точно, прекрасные строки из "Свадьбы неба и ада" Уильяма Блейка: "Дуалистические религии утверждают, что в человеке есть два реально существующих принципа — тело и душа; что энергия исходит лишь из тела, а разум целиком принадлежит душе; что Бог обречет человека на вечные муки, если он будет следовать своим энергиям. Истина же состоит в том, что у человека нет тела, отличного от души, а так называемое тело — это часть души, различимая пятью чувствами; что энергия — это вся жизнь и принадлежит телу; что разум — это предел или окружность энергии; и что энергия — это вечный восторг"*

(*Блейковский оригинал таков: "Все Библии или священные писания породили следующие ошибки:

1. Что человек имеет два реально существующих принципа, а именно: Тело и Душу. 2. Что Энергия, называемая Злом, целиком принадлежит Телу, а Разум, называемый Добром, — Душе.

3. Что Бог будет вечно мучить Человека за следование Энергиям.

Но следующие Противоположности этого являются Истиной:

1. Человек не имеет Тела, отдельного от Души, потому что то, что называется Телом, — это часть Души, различаемая пятью Чувствами, основными входными отверстиями Души в наши времена.

2. Энергия — это единственная Жизнь, и исходит от Тела, а Разум — это предел или окружность Энергии.

3. Энергия — это вечное Наслаждение.)

Хотя Бэйтсон иногда любил представлять свои идеи в поэтической форме, его мышление было мышлением ученого, и он всегда подчеркивал, что работает в науке.

Он определенно считал себя интеллектуалом: "Моя работа — думать". Любил он говорить, но он располагал так же и сильной интуицией, которая проявлялась, в частности, в том, как он наблюдал природу. Он обладал уникальной способностью собирать природные наблюдения посредством очень интенсивного рассмотрения. Это не было обычным научным наблюдением. Бэйтсон каким-то образом мог наблюдать растение или животное всем своим существом, с эмпатией и страстью. И когда он говорил об этом, он описывал растение с любовью к мельчайшим деталям, используя язык, который, как он полагал, принадлежит самому растению, чтобы говорить об общих принципах, которые он извлекал из своего непосредственного контакта с природой.

Бэйтсон считал себя прежде всего биологом, и рассматривал множество других областей, которыми он занимался — антропологию, эпистемологию, психиатрию и другие, — как ветви биологии. Но он не имел в виду редукционистского смысла; его биология не была механистической.

Областью его изучения был мир "живых вещей",а целью — обнаружение принципов организации в этом мире.