Читаем Уральский узел полностью

А может и сразу — победит октябрь. Ведь в стране до х… лысого тех, кто портрет Сталина под подушкой держит. Вот придёт Сталин — и он всех этих… он всем покажет! В этих наивных мечтах — ожидание какой-то великой, надмирной справедливости, которая придёт как воздаяние за годы горбатой, низкооплачиваемой работы, в то время как кто-то Бентли и Порше покупает. В зрелище раскулачиваемых — эти люди черпают вдохновение. Реальность же приходит быстро и оказывается обескураживающей. Производство, имущественный комплекс, бизнес — должен иметь хозяина. Иначе — в лучшем случае обслуживающий аппарат начнёт расти как на дрожжах, обслуживая, прежде всего сам себя. В худшем — директор, кем бы он ни был назначен — начнёт воровать. По-иному не будет, поверьте. Если даже где-то нормального, болеющего за дело человека найдут — рано или поздно и туда придёт ненормальный и сделает своё дело. И всегда и везде — эти люди будут мечтать о том, чтобы сделать общее — частным, чтобы открыто пользоваться и тратить наворованное и передать завод сыну по наследству. За семнадцатым годом — неизбежно следует девяносто первый, понимаете? И чего бы хорошего не было сделано за семьдесят три предыдущих года — девяносто первый перечёркивает все и разом.

Вот это у нас и будет. Одно из двух…

Это если не придёт Аль-Каида или Исламское государство и не вырежет нас. Это в семнадцатом году прошлого века, сто лет назад — пока мы выясняли отношения, соседи опасливо держались в сторонке. А сейчас все по-другому будет. Придут бородатые — и будет вам и правда, и воля…

Секса у нас не случилось. Но это не надо было сегодня, ни ей, ни мне. Мы просто сидели в полутёмной, холодной гостиной, на диване. Голова моя была на коленях у Энн, и она гладила меня. Никогда я не чувствовал такого, даже от матери…

— Обидно…

— Что? — спросила она

— Просто обидно. Мы ведь не только для себя все это делали?

— Ты про политику?

— Да нет, какая политика. Кто-то нефть качал. Кто-то хлеб пёк или молоко делал. Кто-то строил. Мы ведь все это не только для себя делали и не только для своих детей. Знаешь… меня Пикард учил. Собственник получает свою долю последним, после того, как расплатится по всем счетам. И только поэтому он имеет право получать больше всех. Я никогда не задерживал зарплату, Энн. Никогда.

— Может, все обойдётся?

— Нет… не обойдётся. Знаешь… мы русские… мы какие-то ненормальные. С нами что-то не так, со всеми с нами. Что-то очень ненормально. Другие люди… другие народы просто живут. А мы так не можем. В какой-то момент мы как будто… приходим в себя. И понимаем, что все вокруг дерьмо и жили мы — несправедливо. И мы начинаем крушить все вокруг себя. Словно искупая предыдущую жизнь.

…

— В Йемене есть племя. Не помню, как называется. У них, раз в два года проходит праздник: они берут кувалды и начинают крушить собственные дома. И делают это весь день — а на следующий день начинают строить новые. Это что-то вроде самобичевания. Только коллективного…

— Давай, уедем в Англию.

— Не хочу. Не хочу в Англию.

— Тогда и я не хочу

Молчание. В полутьме.

— Ты дура.

— Я знаю. Но я не хочу в Англию. Я люблю тебя. Я предала свою страну и свою работу, потому что люблю тебя.

Я молчал, переваривая услышанное.

— Я знаю, что я… не лучшая, кто был в твоей жизни… Я ни на что не претендую, ты не думай…

— Ты когда-нибудь думала о семье?

— Да… то есть, нет. Я никогда не думала о ней в Англии. Я думала, что всегда буду синглом, понимаешь? Без обязательств, и все такое. Зачем терпеть мужика в своей жизни, который будет не опускать сидение унитаза, не закрывать тюбик с зубной пастой и оставлять волосы в ванной. Зачем слышать в доме музыку, которую ты не любишь, слушать идиотские шуточки его дружков, смотреть футбол, который ты терпеть не можешь. А теперь…

…

— Я хочу остаться в России. Навсегда.

— Ты дура.

— Да. Я знаю…

И мы снова молчали. Молчали, но при этом разговаривали друг с другом. Без слов.

Я говорил с ней, какая она дура. Говорил ей, что Россия очень обманчива, и в революции она ужасна — нет страшнее бунта, чем бунт русский. А она… я не помню, что она мне говорила. Сейчас не припомню.

— Зачем ты пошла в разведку?

— Сама не знаю. Сначала мне предложили написать пару эссе — просто пару эссе, понимаешь? Сейчас ситуация на рынке труда такая, что хватаешься за любую соломинку. Как в том анекдоте: что вы можете сказать студенту Оксфорда? Два капуччино, пожалуйста. Я написала. Потом — попросили ещё что-то. Потом — пригласили на собеседование. Сказали, что есть работа — на благо страны. Я могу попробовать.