Читаем Ураган в сердце полностью

– Разница не в этом, – что-то подтолкнуло на откровение Кэй. – Он влюбился в девушку, у которой сообразительности побольше.

Джадд медленно повернул к ней голову:

– Знаешь, что я думаю?

Кэй отрицательно повела головой: внезапная сухость во рту не давала говорить.

Джадд долго смотрел на нее, прежде чем произнес:

– Он не знает еще, что это такое – любовь. Да и откуда ему знать, в его-то возрасте. Любовь – это не что-то… знаешь, как говорят в Индии?

Что бы ни говорили в Индии, это так и осталось бы невысказанным, пропало бы во вспышке смятения, вызванного касанием плоти о плоть: рука его легла ей на грудь, – сгинуло в пламени охватившего ее страха, когда почувствовала она на себе страсть его рук, когда подалась под тяжестью его тела, разум ее был безответен ко всему, кроме боязни последствия. Но все равно выходило, будто страх, толкавший к сопротивлению, наделял особой чувствительностью каждый нерв ее тела, она чувствовала, как будоражила ее изнутри горячительная волна: едва ли не девичий отклик на смешение пламени со льдом, жуткого опасения и неодолимого желания. Тот рассудок, что еще оставался, отдал себя во власть ощущению возвращенной юности, тому, чего никогда прежде не бывало. А такого и не бывало. То было поистине нечто новое, не неистовая борьба за достижение взметающегося в небеса взрыва страсти, доведенной до сотрясающего исступления, а захватывающий, отрешенный от самих себя поиск единения, слияния, становящегося целью превыше целей. Такой должна быть любовь. То и была любовь.

Медленно, словно разнежившийся в тепле тропической ночи рассвет, возгорался в Кэй огонек страха.

– С тобой все в порядке, милый?

– Тебе лучше знать, – легко усмехнулся Джадд, и эта обыденная усмешка воспринималась знамением реальности, отрешением от иллюзии, обетованием непоколебимости.

– Ты великолепен, – шепнула она, прильнув к нему, и снова ушла в безвременную ночь.

А потом снова пробудилась, внезапно ощутив одиночество. Но где-то горел свет, и взгляд ее отыскал его. Джадд опять сидел в кресле у окна, при свете напольной лампы, с листком бумаги на колене и карандашом в руке. Некоторое время Кэй смотрела на него, а потом тихо спросила:

– Милый, ты чем занят?

– Ничем особенным, – рассеянно отозвался он, подводя черту и складывая колонку цифр. – Просто соображаю, что можно было бы сотворить со ста двадцатью магазинами, только и делов.