Читаем Untitled.FR11 полностью

Вернулась в Карабулак, собралась, барахлишко оставила у Бекбулата. Дед прощался со мной туча-тучей, ещё больше почернел с лица. Борьку он полюбил как родного, души в нём не чаял. Как-то раз, во дворе это было, схватилась я за хворостину, для острастки, конечно, уж больно довёл чем-то. А дед с оглоблей на меня: «Не мога трог Бору! Не мога трог!»

Повезли нас в Ташкент, там одели всех в форму, посадили в эшелон. Привезли в Баку, разместили в горах. Однажды по тревоге подняли, вновь погрузили всех в эшелон и повезли ночью. Бомбёжка была, но, славу богу, пронесло. Где-то в степи выгружались, шли пешим строем, потом опять ехали. Прибыли на место назначения, опять налетели самолёты и давай бросать бомбы, часто и много. уж больше ничего не запомнила - меня сильно контузило. Очнулась в госпитале. Спасибо врачам, хорошие были люди - и русские, и казахи, - вытащили меня с того света, а когда выписали, подчистую демобилизовали и даже дали провожа­того до места.

Я сразу в Чимкент. Чувствовала себя не очень хорошо, сильно болела голо­ва, плохо слышала, но об этом и думать не хотела - слава богу, жива осталась . Душа изболелась, как там мальчик мой ? Оказалось, слава богу, жив, здоров, под­рос, худенький - кинулся ко мне: «Мама, мамочка! Как долго тебя не было!» Я нашла его в комнате для игр, где было много детей. Вошла казашка с подносом нарезанного хлеба, все дети бросились к ней, за несколько секунд поднос опустел, а Борька так и стоял рядом со мной, заглядывая в глаза. «Ничего, - сказала ка­зашка, - если вы пойдёте со мной, я вам тоже дам по кусочку». Но у меня в вещ­мешке была еда, и хлеб был, и мы заспешили домой, к деду.

По дороге он мне показывал зажившие раны на ногах: оказывается, у него вы­скочили чирьи, и их вскрывали в лазарете.

. Вернулись мы в Карабулак, Веру Петровну уже не застали - ей прислали вызов, она уехала с детьми на родину. Бекбулат нам обрадовался, принял как род­ных. Он и работать меня устроил в артель, где работал сам. В уборочную мы по­могали колхозникам, возили хлеб на элеватор. Стала я получать зарплату, паёк, и мы с Борькой не так уж и плохо зажили, я даже купила ему кое-что из одежды .

Глава 15

ДВЕ МАМЫ

(из воспоминаний Бориса Марчукова)

Ночью я неожиданно проснулся: в тусклом свете лампы увидел женский си­луэт в военной форме и подумал, что мама опять уезжает на фронт. Я бросился к ней, обнял её, но когда поднял глаза, увидел незнакомое лицо .

Меня снова уложили, а утром я увидел за столом рядом с мамой Аней незна­комую красивую женщину в новенькой военной форме с накрест идущими через высокую грудь скрипящими ремнями, с пистолетом на боку, и эта женщина об­няла меня и сказала, что она - моя настоящая мама. Поражённый, я оглянулся на маму Аню, и тогда она, с трудом выговаривая слова, объяснила: «Да, правильно - это мама-Паша, она тебя родила, но потом ушла на фронт, биться с фашистами, а я заменила её».

И тут они обе заплакали, глядя на меня, а я удивился ещё больше. Недавно у меня не было ни одной, а теперь нашлись сразу две - это ж хорошо, чего тут пла­кать? Пускай у меня будут две мамы, я согласен. Военная мама мне очень понрави­лась, я не слезал с её колен, не подозревая, что при этом переживает мама Аня.

Я так и уснул на коленях военной мамы. В тот вечер ( мы были в гостях) меня оставили спать у русской женщины, работавшей с Аней, потому что в нашей ком­нате нам не поместиться, а нести меня сонного не было смысла.

Не знаю почему, но я уже привык просыпаться ночью: неожиданно моё тело вздрагивало, словно в предчувствии какой-то беды, и я просыпался, вглядывался в темень, затем засыпал снова.

Проснулся я и на этот раз и обнаружил, что ни одной из мам рядом нет. Что же это? Наверно нарочно мне всего наговорили, ведь не зря плакали, значит, про­щались? А теперь уехали на свою войну, а меня опять - в детский дом, и больше не будет у меня ни одной мамы!

Найдя входную дверь, я попробовал открыть её, но она была заперта. Я колотил в неё, рвался на улицу, а хозяйка дома, у которой мы все сидели в тот вечер, не пу­скала меня, объясняя, что мама придёт утром, потому что здесь всем спать негде.

Я не слушал её увещеваний, колотился в дверь и орал так, что женщина не вы­держала, с трудом меня одела и отворила дверь, надеясь, что я никуда не пойду.

Я окунулся в чёрную непроглядную ночь и пошёл улицей, не видя ничего пе­ред собой, всё так же плача и зовя маму, - теперь я уже звал одну, ту, которую знал, любимую, прежнюю, - больше мне ничего не было нужно...

И по сей день я отчётливо помню гладкую тяжёлую дверь, железный крюк, до которого мне было не дотянуться, и прыгающий свет коптилки, и свои руки - их та женщина никак не могла оторвать от двери, чтобы сунуть в рукава свитера.

Как всякий мальчишка, я польстился на военную форму, на красивые погоны и, разумеется, совсем не думал о том, какая из мам носила меня под сердцем, а какая согревала своим сердцем по жизни.