Но должно быть, она имела и другое значение. Ему вдруг показалось, будто он парит над Средиземным морем. И когда он взглянул вниз на воду, она превратилась в чистейший хрусталь, так что сквозь него просвечивало дно. Он страшно обрадовался, потому что разглядел там Ундину, сидевшую под светлыми хрустальными сводами. Правда, она горько плакала и показалась ему очень грустной, совсем не такой, как в те счастливые времена, когда они жили вместе в замке Рингштеттен, особенно вначале, да и потом, незадолго до того злополучного путешествия по Дунаю. Рыцарь успел подробно и с волнением припомнить все это, а между тем Ундина как будто и не замечала его. Тут появился Кюлеборн и стал бранить ее за слезы. Тогда она овладела собой и взглянула на него властно и надменно, так что тот испугался.

– Хоть я и живу здесь, под водой, – молвила она, – я все же принесла с собой свою душу. И потому имею право плакать, хоть тебе и невдомек, что значат такие слезы. И они – блаженство, как все блаженство для того, в ком живет верная душа.

– Он недоверчиво покачал головой и сказал, немного подумав:

– И все же, племянница, ты подвластна нашим духам стихии и должна осудить и лишить его жизни, если он вступит в новый брак и нарушит тебе верность [У Парацельса: «Может случиться, что муж возьмет новую жену, и тогда она (ундина.– Д. Ч.) приходит и приносит ему смерть» (Paracelsus. Op. cit. S. 66)].

– До сей поры он еще вдовец, – сказала Ундина, – и хранит любовь ко мне в своем опечаленном сердце.

– Но одновременно и жених, – злорадно усмехнулся Кюлеборн, – дай срок, пройдет несколько дней, последует благословение священника, и тогда тебе придется подняться наверх и покарать двоеженца смертью.

– Я не смогу, – улыбнулась в ответ Ундина. – Ведь я прочно замуровала колодец от себя и своих присных.

– Но если он выйдет из замка, – сказал Кюлеборн, – или велит когда-нибудь вскрыть колодец! Ибо он ничуть не задумывается над всеми этими вещами!

– Именно поэтому, – молвила Ундина, все еще улыбаясь сквозь слезы, – именно поэтому он мысленно витает сейчас над Средиземным морем и слышит и видит во сне наш разговор, который будет ему предостережением. Я все предусмотрела и устроила.

Тут Кюлеборн метнул яростный взгляд на рыцаря, погрозил ему, топнул ногой и стремглав погрузился в воду. И рыцарю почудилось, будто он раздулся от злобы и превратился в огромного кита. Лебеди вновь запели, захлопали и зашелестели крыльями; рыцарю показалось, что он летит над Альпами, над реками, летит к замку Рингштеттен и просыпается в своей постели.

Он действительно проснулся на своей постели и в ту же минуту вошел паж и доложил, что патер Хайльман все еще находится в этих краях; паж встретил его вчера ночью в лесу, в хижине, которую старик построил себе из древесных стволов, прикрыв их хворостом и мхом. На вопрос, что он здесь делает, ибо благословить молодых он ведь отказался, священник ответил:

– Благословение требуется не только у брачного алтаря, и хотя прибыл я сюда не ради свадьбы, может быть, состоится иное торжество. Нужно обождать.

К тому же слова «венчальный» и «печальный» не так уж разнятся между собой, и не понимает этого только тот, кто пребывает в беспечности и ослеплении.

Рыцаря одолевали смутные и странные мысли по поводу этих слов священника и собственных своих сновидений. Но человеку трудно отказаться от того, что он однажды забрал себе в голову, а посему все осталось так, как было решено.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

О ТОМ, КАК РЫЦАРЬ ИГРАЛ СВАДЬБУ

Если бы я вздумал рассказать вам, как в замке Рингштеттен играли свадьбу, вам показалось бы, что перед вами груда блестящих и праздничных вещей, на которые наброшено траурное покрывало, и под ним все это великолепие не столько восхищает нас, сколько выглядит насмешкой над тщетой земных радостей. Не то, чтобы какая-нибудь чертовщина нарушила торжество, ибо мы ведь знаем, что замок был надежно защищен от колдовских проделок водяной нечисти. Но и у рыцаря, и у рыбака, и у всех гостей было такое чувство, будто главное лицо на празднестве отсутствует и этим главным лицом должна быть всеми любимая, ласковая Ундина. Стоило только двери отвориться, как все взоры устремлялись туда, и когда появлялся всего лишь дворецкий с новыми блюдами или виночерпий вносил новое благородное вино, все опять уныло опускали глаза и мгновенно вспыхнувшие искорки веселья и шуток снова гасли под влагой скорбных воспоминаний. Беспечнее и потому веселее всех была невеста; но и ей порой казалось странным, что она сидит во главе стола в зеленом венке и расшитом золотом платье, меж тем как недвижное холодное тело Ундины покоится на дне Дуная или плывет гонимое волнами в океан. Ибо с той минуты, как ее отец произнес эти слова, они непрестанно звучали у нее в ушах и особенно сегодня никак не хотели умолкнуть.