Читаем Умное Небо полностью

То, что Вы пишете о последних днях моей тети Веры Яковлевны, многих действительно смущало. Но я это все воспринял иначе. Она всю жизнь заботилась о нас, теперь наступило время и нам о ней позаботиться. Состояние ее субъективно не было тяжелым. Лишь иногда на нее нападала тревога, но она и всегда ей была свойственна. Приходя в себя, она с большой любовью и радостью встречала нас. Когда у нее еще теплилось сознание, я говорил с ней. Она считала, что ей хорошо. В каком-то смысле она ушла из жизни — до смерти. Я бы сказал, что она, не расставаясь с телом, прошла через чистилище. Быть может, это даже легче, чем по ту сторону. Не случайно, что никому из близких она почти не снилась. Я убежден, что это связано с ее быстрым «восхождением» в иные измерения. Она была подобна воздушному шару, который только трос удерживает от полета. Настоящая проблема — это: есть ли человек, когда мозг не работает. Я утверждаю, что есть, я это ощущал. Хотя ее контакт с миром был почти нулевой, она осталась самой собой. Замечательно, что в первое время, когда у нее наступило длительное просветление, она все помнила, рассказывала мне на исповеди. Но все это было — светлое и потустороннее.

Поправляйтесь и приезжайте. Буду ждать.

Храни Вас Бог.

Ваш прот. А. Мень

======================================

24/VII 75

Дорогой о. А.!

Спасибо большое за быстрый ответ, за внимание!

О переснимании фото слишком не беспокойтесь, не стоит больше беспокоить этого фотографа, м. б. найдется другой, но вообще это не обязательно. Если что-нибудь выйдет — дадите, пожалуйста, Элле[15]. Кстати — все не успеваю о ней сказать Вам два слова. Это человек, который очень серьезно относится к своей научной работе и проецирует на нее свое мировоззрение. Ее интересует проблема культуры и христианства. Мне кажется, что надо бы ее познакомить с Еленой Александровной, но бедняжка тоже, как и я, все болеет, но все-таки как-то держится.  --------------- 

Спасибо за утешение Вашего письма. Писала Вам о проблеме Вашей тети вовсе не потому, что она смущала Елену Яковлевну — я с ней об этом почти и не говорила, а потому, что та же проблема была у м. Бландины, и часто сейчас бывает. Вы прекрасно ответили.

Очень рада, что Вам понравился очерк о м..Марии. Совершенно согласна с Вашей критикой. Неточностей и пробелов, кстати, в ней не так много, как может показаться. Она была совсем другой тип, чем те, от кого ждешь какого-то иного стиля под словами: «мать Мария». И это очень поучительно: о. С. последнее время жизни очень часто настаивал на разнообразии типа святых, их пути и т. д. А у нас все еще бытует трафарет!

Что касается моей болезни — верю, что Ваши молитвы мне помогут, но боюсь, что это будет не так скоро, слишком уж нерв расшалился… Но мне теперь очень помогает, что, наконец, я ее связала с духовной своей жизнью (еще до получения писем отца Вы мне сказали, что я могу себе говорить, что этот [крест] мне замена тех подвигов, которые я не совершала, а, перечитав письма, а особенно последнюю исповедь, — я всем существом это ощутила), чего в начале болезни — лет 15–17 тому назад никак не могла. Я даже шарахалась думать тогда о кресте, порой боялась молиться, чтоб не углублять боль, единственное средство от боли считала — не думать, а молитва — это значит думать; а теперь я поняла, что молитва молитве рознь, и есть молитва, когда не надо думать, а только верить. Правда, в то время боли были такие неистовые, что я прямо себя человеком не чувствовала (в этих болях бесконечное различие оттенков и степеней). А сейчас я страдаю, и отчасти чувствую, что я в какой-то мере взяла на себя крест сестры. Не потому, чтоб у меня были бы со снохой хоть малейшие недоразумения, подобные тем, что у сестры, но это реальность любви христианской — не к тем, кто нам дорог и близок, а к тем — кто чужд и далек (а деток ведь я так же, как сестра, — конечно она, как бабушка, гораздо больше! — очень люблю!) — и м. б. потому мне и послано это испытание. Ел. Як. мне часто рассказывала, что она Вам говорила: «Вы рационалист!» а Вы ей отвечаете: «не рационалист, а реалист!» Вот я сейчас и воспринимаю все так, и чувствую Вашу поддержку. Но все же человеческие силы ограничены, и мне в жизни приходится избегать людей, которые мне трудны, чтоб не вызвать болезнь! Какая трагическая реальность евангельской заповеди о любви! Уверена, что Вы хорошо поймете это мое письмо, которое, как всегда, наполовину, если не на все 90% — исповедь.

А как Вам трудно — столько исповедей! И обо всех все помнить!