Бар ему достался не центровой, звезды до него не доходили, презентаций и вечеринок не проводили, но люди бывали и даже давали чаевые, узнав, что он актер. За его спиной висел портрет Брюса, и после трех стаканов кое-кто признавал его сходство с кумиром.

На третий день фестиваля, после ночи на афтер-пати фильма «Груз-200», он пробился к Балабанову и сказал, что ему не было страшно, и еще успел сказать, что готов на любую роль. Балабанова отвлекли спонсоры, но кассету с клипами он успел ему сунуть. Балабанов испугался непонятного конверта и бросил его под ноги Тиграну Кеосаяну, тот отшвырнул его дальше, и он попал в руки женщины, загорающей на лежаке у самого моря.

Она посмотрела снимки и ошалела – Аскольд был похож на одну тварь, ограбившую ее дом в Конотопе, где она была звездой малого бизнеса.

Два ларька и ритуальный салон давали даме неплохой доход и возможность брать все, что плохо лежит, у мужчин, которых она любила больше Родины.

Она проследила Аскольда до бара и вечером пришла с ребятами, готовыми его порвать за триста рублей от дамы-заказчицы. Один из них подошел к бару и сказал:

– Мы от Балабанова! Он тебя ждет.

«Свершилось!» – решил Аскольд и бросился на улицу. Его посадили в тонированную «девятку» и повезли. Дорога была недолгой, на пустынной улице его выволокли за остатки волос и бросили под ноги заказчице.

Она начала читать приговор, после которого его должны были казнить бейсбольной битой. Он пытался ее остановить, объяснял, что он американский гражданин, просил привезти консула, но его никто не слушал. После приговора заказчица попросила найти у него часы, пропавшие в Конотопе, но их не было. Тогда ей показалось, что он их прячет, как папа Брюса из фильма «Криминальное чтиво». Ему разворотили жопу битой, но часов не нашли, бросили на берегу и уехали на закрытие «Кинотавра», где у них была ложа.

Аскольд очнулся, идти было невозможно, он дополз до дороги и стал голосовать.

Вернувшись в бар, он собрал вещи и в ту же ночь вылетел в Америку. Он направлялся в Голливуд, ему говорили, что лицам нестандартной ориентации там дорога открыта, он надеялся.

Двое под плащом

– Проклятый фантом! – воскликнул Приходько, проснувшись в ДАСе (Доме аспирантов МГУ) и напугав своим криком соседа по комнате, болгарина из Пловдива, мирно лежащего с улыбкой человека, вспомнившего маму.

Он уже вторую неделю проводил в подъезде дома № 8 на Миклухо-Маклая, пытаясь найти источник своего кумулятивного взрыва в органах внутренней секреции.

Полноценный физически и умственно аспирант Приходько возвращался в общагу. Он сел на «Площади Революции» в переполненный вагон метро и попал в вихрь толпы, бросившей его к закрытой двери.

Он был одет в обычные джинсы, тонкий свитер и белоснежный длинный плащ, подчеркивающий его рост и стать волейболиста. Красив, как Бекхэм, он не был, но уродом его могла бы назвать только девушка, которой он отказал, не оценив ее достоинства.

Он знал себе цену, переизбытка гормонов у него не наблюдалось – молодой, успешный аспирант, с хорошей перспективой уехать после защиты за рубеж на стажировку.

Его прижало к спине какой-то девушки с одуряющим запахом духов. Она тоже была в плаще с разрезом от пола до пояса. Приходько не видел ее лица, только одно ушко, маленькое и очень взволнованное. Он попытался создать между ними подобие вакуума – не хотелось, чтобы она подумала, будто он «антенщик» – так на его родине называли мужчин, использующих общественный транспорт для неблаговидных целей. Он даже хотел извиниться за излишнюю близость, но подумал, что глупо говорить человеку в спину о своих недоразумениях.

На «Октябрьской» с ним началось невероятное: он почувствовал, что организм преодолел нравственность и заставил его вести себя как животное. Сначала он лишил его разума, потом дал команду рукам, а те, зная свое дело уже полтора миллиона лет, стали искать дорогу к телу противоположного пола.

Приходько даже вспотел – он не знал, что с ним происходит. Голова перестала что-либо соображать, люди вокруг потеряли свои телесные оболочки. Он забыл, на каком он свете, ослеп, оглох, и только руки куда-то его вели. Он превратился в паука, вяжущего всеми своими восемью парами руко-ног паутину для несчастной мухи, трепещущей в его сетях.

Приходько безотрывно смотрел на ее красное ушко и слышал ее взволнованное дыхание. Понять, что с ней происходит, было невозможно. Он с ужасом ждал крика, удара, истерики, представляя себя в милиции, где его бьют, как извращенца.

Он осознавал, что его успешная жизнь может закончиться в одно мгновение, но остановиться уже не мог – его корабль летел на рифы, и он обреченно ожидал будущую катастрофу.

До «Академической» он доехал в тумане, чуть не перепутав выход – боялся смотреть на белый плащ девушки, стоящей на эскалаторе чуть выше его. На улице он остановился и закурил, девушка в белом повернулась к нему и стала приближаться.

Приходько напрягся – он не хотел неприятностей, и извиняться тоже не хотелось: кому приятно видеть человека, свидетеля твоих, мягко говоря, подвигов. Она приближалась…