Читаем Уловка-22 полностью

Хотя наступили холода, Йоссариану было тепло благодаря чудесной печке Орра; он мог бы и дальше блаженствовать в своей теплой палатке, если бы его не мучили мысли об Орре и если бы не шайка жизнерадостных новых соседей, которые однажды с гиканьем ворвались к нему в палатку. Эти парни прибыли в составе двух экипажей, истребованных полковником Кэткартом и присланных в эскадрилью менее чем через сорок восемь часов взамен Малыша Сэмпсона и Макуотта. Когда, вернувшись с задания, Йоссариан обнаружил их у себя в палатке, он недовольно вздохнул, громко и протяжно.

Их было четверо, и они резвились вовсю, помогая друг другу устанавливать койки. Они топали, как лошади. Едва взглянув на них, Йоссариан понял, что жить с ними будет невозможно. Они были шустрые, озорные, буйно-жизнерадостные. Сдружились они еще в Штатах. Вынести общество этих шумливых, простодушных, безмозглых мальчишек двадцати одного года от роду представлялось немыслимым. До армии они учились в колледже, были помолвлены с хорошенькими чистыми девочками, фотографии которых они уже успели расставить на цементном камине, сооруженном Орром. Они катались на моторных лодках и играли в теннис. Они ездили верхом на лошадях. У них было полно общих знакомых, и они ходили в школу с кузинами друг друга. Они регулярно слушали репортажи о чемпионате по бейсболу, и их страшно волновали результаты футбольных матчей. Их боевой дух был высок — чего же еще ждать от тупиц? Они радовались тому, что война затянулась и, следовательно, они успеют понюхать пороху. Они еще не успели распаковать свои чемоданы, как Йоссариан уже выставил их за порог.

— О совместном проживании с ними в одной палатке не может быть и речи, — с металлом в голосе объяснил Йоссариан сержанту Таусеру.

С печальным выражением на своем желтоватом лошадином лице сержант Таусер объявил Йоссариану, что тот обязан впустить вновь прибывших офицеров, поскольку сержант Таусер не имеет права взять с полкового склада шестиместную палатку, в то время как Йоссариан проживает в своей в одиночестве.

— В каком же это я одиночестве! — насупившись, сказал Йоссариан. — Со мной еще покойник, по фамилии Мадд.

— Прошу вас, сэр, — устало вздохнув, взмолился сержант Таусер и покосился на четверку вновь прибывших офицеров, которые молча, ничего не понимая, слушали, стоя у входа. — Мадд убит во время налета на Орвьетто, и вам об этом хорошо известно. Он летел в соседнем с вами самолете.

— Тогда почему же вы не забираете его вещи?

— А потому, что формально он к нам не поступал, и прошу вас, капитан, не будем начинать все сначала. Можете, если хотите, переселиться к лейтенанту Нейтли. Я пришлю писарей из штаба помочь вам перенести вещи.

Но оставить палатку Орра — значило оставить самого Орра на милость четырех жизнерадостных идиотиков, которые, едва переступив порог, попрали бы и оскорбили память Орра. Было бы несправедливо подарить горластым, зеленым юнцам самую комфортабельную палатку на всем острове, после того как в нее было вложено столько труда. Но таков порядок, объяснил сержант Таусер, и Йоссариану оставалось лишь с сердито-виноватым видом наблюдать, как новенькие занимают его владения и устраиваются в них как дома, да острить по их адресу.

Более назойливых и обременительных людей Йоссариан в жизни своей не встречал. У них всегда было прекрасное настроение. Они смеялись по всякому поводу. Они шутливо называли его Йо-Йо и, возвращаясь поздно ночью под хмельком, старались его не потревожить, но неуклюже наталкивались друг на друга, шумели, хихикали и в конце концов будили его, а когда он, чертыхаясь, садился на койке и жаловался, что ему не дают спать, они перекрывали его жалобы ослиными криками и веселым дружелюбным гомоном. В такие минуты ему хотелось устроить им Варфоломеевскую ночь. Эти люди напоминали Йоссариану шкодливых племянников Дональда Дака.[18] Они побаивались Йоссариана и непрерывно досаждали ему своим простодушием и раздражающе-настойчивыми попытками оказать разные мелкие услуги. Они были отважными, наивными, непосредственными, самонадеянными, почтительными и шумливыми. Они были тупоголовы и потому всем довольны. Они восторгались полковником Кэткартом, а подполковника Корна считали остряком. Они боялись Йоссариана, но ни капельки не боялись нормы в семьдесят боевых вылетов, установленной полковником Кэткартом. Эта четверка гладковыбритых мальчишек веселилась без устали и доводила Йоссариана до исступления. Он никак не мог втемяшить в их глупые головы, что в свои двадцать восемь лет он уже старик с укоренившимися странностями, что он принадлежит к другому поколению, к другой эпохе, к другому миру, что их веселье не стоит выеденного яйца и претит ему и что сами они тоже претят ему. Ему никак не удавалось заставить их заткнуться и умерить свои восторги.