Я не иду, а плетусь — медленно и устало, с тяжелой ношей на плечах. Уже совсем рассвело. Вот ты и пришел, мой четверг. Да, пришел. Самое трудное утро моей жизни.

9

Ровно две недели, как я ушел из дому. Две недели назад, в четверг, ушел, вместо того чтобы стоять в очереди за жирами. Но сейчас у меня было такое ощущение, будто я не был дома целый год. Вверх по лестнице я поднимался медленно-медленно; когда же пошел по галерее, у меня заколотилось сердце. Ну, а возле кухонной двери меня вообще охватил страх: кого-то я найду дома и что скажет мама? У меня даже в ногах началась дрожь. Я стоял у двери и не решался постучать. Но тут мама сама подошла к двери, словно почувствовала, что я пришел, и впустила меня.

Греется утюг на газовой плите; на столе — ворох выстиранного белья. Варится суп в знакомой красной кастрюле. Как замечательно он пахнет! Кастрюля не накрыта, и от нее поднимается вверх теплый пар.

— Мама, — говорю я. — Родная! — И мне хочется добавить: «Я так хочу есть!»

Мама не обнимает меня и только вдруг бледнеет. С минуту она стоит передо мной, потом опускается на табуретку, уронив на колени руки. У нее ужасно усталый вид. Она тяжело, очень тяжело вздыхает. И закрывает на миг глаза. А потом открывает их и с укоризной смотрит на меня.

— Пришел?

Только и всего.

Но на лице ее — ни удивления, ни гнева. Как будто не две недели, а целый год не было меня. Странный, пристальный у нее взгляд и горькие морщины у рта. Да, мать, ты у меня постарела!

Я моюсь под краном, подолгу лью на себя воду, докрасна тру кожу махровым полотенцем. Потом сажусь на табуретку, а мама наливает мне супу. Я долго держу полную ложку у рта: боюсь есть, вдруг стошнит. Рука моя дрожит. Мама смотрит на меня и кивает головой, словно ей все-все известно.

— Ну, теперь доволен? — спрашивает она. — Успокоил душеньку? Вдоволь нагулялся?

Я отрицательно качаю головой и молчу. Мама тоже. Молча глотаю суп. Потом тишину снова нарушает она:

— Когда уйдешь опять?

— Больше не уйду.

Мама машет рукой.

— Не верю я тебе. — Голос ее усталый, безнадежный.

Мне стыдно, и я говорю шепотом:

— Не сердись на меня.

— Чего уж. Сама виновата, распустила вас.

Она берет мою тарелку и наливает еще супу. Потом, когда тарелка снова пустеет, еще. Суп нравится мне все больше, я уже не ем, а просто вливаю его в себя.

Когда я поднимаюсь, мне кажется, что у меня в животе груда тяжеленных камней. В этот момент на кухню из комнаты входит Хенни и замирает на пороге.

— Ты дома? — вскрикиваем и я и она в один голос.

И Хенни, холодная гордячка, вдруг сама бросается ко мне, обнимает и начинает реветь:

— Андришка, милый! Где же ты так долго был? Что делал все это время?

Она засыпала меня вопросами, нет, она учинила мне настоящий допрос — не то что мама, которая, как видно, боялась услышать правду о том, что я успел за это время натворить.

Я вывертывался как мог, лепетал что-то невнятное, отвечал вопросом на вопрос.

— А ты сама-то когда объявилась? — спросил я ее. Оказалось, в тот самый день, когда сбежал я.

Они — несколько человек — собрались на квартире одного парня из «Кружка имени Петёфи» и торчали там. Строили всякие планы, в конце концов испугались и разошлись. Некоторые связались с вожаками мятежа. Писали и расклеивали листовки. А Хенни вообще ни в чем не принимала участия. Позавчера Фери — ее жених — уехал. Не простившись. Просто передал через своих дружков, что на родине он больше оставаться не сможет. Бежал в Австрию, бросив все и ее, свою дорогую Хенни.

— А ты? — спросила меня сестра, закончив рассказ.

Как переменились роли! Я как-то сразу вдруг почувствовал себя старшим и теперь уже считаю ее глупенькой, а не она меня, как прежде.

Мама же не смотрит на нас вообще; она стоит у стола и гладит белье.

«Вот с ней мне как раз и нужно поговорить, — думаю я, — только с ней».

Агнешка лежит в комнате на диване и читает. Увидев меня, она захлопывает книжку, притягивает к себе, усаживает рядом. Глаза ее — милые карие глаза — так и сверкают. Хенни тоже присаживается рядом, и теперь они уже вдвоем принимаются упрашивать меня, чтобы я рассказал. Теперь я для них — герой. Это я-то, который всегда с такой завистью взирал на них. А сейчас я глядел на них и думал: «Глупенькие вы еще девчонки!»

Досталась им работка: клещами приходилось вытягивать из меня каждое слово. Если уж чем не хотел я хвастать, так это своими «подвигами». Я даже посчитал бы справедливым, если бы мама хорошенько отхлестала меня по щекам. Ведь то, что довелось мне испытать, — ужасно. А тот, кто втянул, заманил меня, — подлец. Так как же после всего этого я могу считать свои действия правильными? Я всякого насмотрелся за эти дни! Почему это случилось? Потому лишь, что такие, как Ферко, считали, что мы «плохие венгры»? Но почему плохие? И кто мешал нам быть хорошими? Кстати, где теперь он сам, этот «великий венгр» Ферко? Чего же он испугался, если ничего дурного не сделал? Почему он тогда сбежал? Во всяком случае с Хенни он поступил по-свински: сбежал и даже не сказал ей «до свидания». А эта дуреха все равно влюблена в него по уши, как и прежде.