Папа обычно на мой день рождения приходит. Но в этом году почему-то не пришел: наверное, забыл — ни сам не пришел, ни письма не написал. Ну и не надо, обойдусь. Пожалуй, так даже лучше: не станет, по крайней мере, расспрашивать, каким будет мой табель в конце года да как там мои школьные дела. Не люблю я этих разговоров. Пусть я не отличник, но знаменитым я тем не менее еще могу стать. И не беда, что пока я себя не проявил, у меня еще есть время. Другие великие люди тоже не с детских лет начинали! Жаль, конечно, что я не умею так здорово играть в футбол, как этот Худак, и не такой сильный, как Клавора, или умный, как малявка Юдит Гал. И петь я не умею, и рисовать, как Хоронская, и не знаю арифметики, как Золтен Тот. И все же могу я стать великим и стану им, потому что у меня тоже бывают классные идеи. И про себя это я точно знаю, что у меня ума ничуть не меньше, чем у других, а даже больше! А как стану я знаменитым и повсюду начнут обо мне говорить, папа тоже будет хвастаться мною: «А вы знаете, кто этот Михай Модра? Мой сын!»

Тогда он сразу вспомнит обо мне и о моем дне рождения.

Об этом как раз я думал и тогда, в «продленном дне», когда мы с Худаком подрались. Потому что меня вдруг отвечать вызвали, а я словно язык проглотил. Стою и гляжу на учителя, как баран на новые ворота. Ну, посадили меня снова на место, велели еще раз поучить.

Читал я, читал, да все напрасно, потому что мысли мои о другом были. Вдруг кто-то подсовывает мне листок бумаги, а на нем нарисовано, как я стою с глупым видом и смотрю на учителя. И подписано внизу: «Моментальное фото Модра». Я разозлился, потому что как раз в эту минуту я себя в своих мечтаниях совсем другим видел. Наверняка это Худакова работа, и я ткнул его под ребро кулаком. Худак отпрянул, зашипел:

— Болван! Ну, погоди! После школы поговорим.

— Что ты к нему лезешь? — заметил Таши.

— У тебя опасная стадия поглупения, Модра, — заметил белокурый Тот.

Вот все и случилось. Я думал, Худак до конца занятий забудет, а он дождался, пока я выйду из школы, и не успел я рта раскрыть и объяснить ему насчет рисунка, подскочил да как дернет меня за шарф. Сорвал его с шеи, бросил на землю прямо в грязь — мой красивый пушистый шарф. Тут уж не до объяснений, я даже и забыл, что хотел ему что-то сказать.

Сначала перевес был на его стороне: он так шмякнул меня о железную ограду школы, что ограда загудела. Но потом я вырвался из его захвата, сам обхватил его за пояс, сделал подножку и повалил наземь. Он потянул меня за собой, и гад буду, если я не уложил бы его на лопатки. Но тут подошел учитель из «продленки». Я встал, отряхнул шарф, обмотал им шею. Худака ждали Тот и Клавора. Меня — никто. Один поплелся я домой.

И вот об этих самых «пингвинах» я и сболтнул бабушке. Назвал их «классными ребятами». Кто же думал, что она не забудет о нашем разговоре? Что и завтра, и послезавтра станет меня спрашивать:

«Ну, что там поделывают твои «пингвины»? Когда же они пожалуют к нам?»

«Развеселю я бабушку и без них, — думал я, — нам и одним с ней неплохо. Что-нибудь вслух прочту, анекдоты расскажу. Будет шуму не меньше, чем у тетушки Шаки в доме».

Что-нибудь придумаю, бабушка заслужила того, чтобы поломать голову. А если уж ничего не придумаю, придется и в самом деле просить «пингвинов», чтобы они пришли к нам в гости.

И что ж, попрошу, решил я. Только как и кого? Лучше бы всего обратиться к Йошке Зеке, он самый приветливый, всегда улыбается. На голове у Йошке веселая вязаная шапочка с помпоном, помпон на бегу смешно так подпрыгивает, а Йошка ржет, словно жеребенок, дурачится… Нет, с ним, пожалуй, не стоит говорить: слишком он несерьезный. Можно бы поговорить с Юдит Гал, она самая умная из «пингвинов» и очки носит с серьезным видом. Но она, наверное, скажет, что ей некогда, заниматься нужно. С Клаворой я не хочу связываться — это он все время своим отцом хвалится. Жужа Хоронская самая приятная из них: личико круглое, короткая стрижка, и шлягеры поет будь здоров. Например, «Восковую куклу». Она наверняка согласится прийти.

И я так долго ломал голову, с кем же из «пингвинов» мне заговорить, пока не остановился на главном своем недруге — на Худаке. Клин клином вышибают! Ради бабушки я и на это пойду. На одной из перемен я, похлопав Худака по плечу, крикнул:

— Эй, Худак, хочу я тебе кое-что сказать…

Но Худак, повернувшись, смерил меня взглядом с ног до головы и процедил:

— Не утруждай себя. Оставь для своей тети. Я из-за тебя прошлый раз важную игру пропустил!

И он удалился, даже не взглянув на меня. Но при этом нечаянно уронил какую-то бумажку прямо мне под ноги… Я поднял ее. На бумажке была схема сбора звена по тревоге. Начиналась цепочка с Таши. Я повертел-повертел ее в руках и сунул к себе в карман. Потому что в этот миг у меня родилась отличнейшая идея. Может быть, оттого, что Худак вел себя так нагло. А может, совершенно случайно. Упала же случайно бумажка мне под ноги именно в этот момент.

3