— Давно уж по домам надо было нам податься! — выкрикнул вдруг лежавший подле меня Аттила, сел и, обращаясь к Дюле, затараторил: — Когда ты в субботу схватился с Жабой. Вот тогда, сразу после этого, надо было и уходить. Я так и знал: плохо для нас это дело кончится, если мы вовремя не уйдем!

Насилу удалось его успокоить. Я боялся, как бы с ним опять не начался нервный припадок. Он уже весь дрожал.

— Завтра будет полный о’кэй, — уговаривал его я. — Жаба хоть и темная личность, но просто так он нас здесь не бросит. А не вернется, ну и черт с ним! Выберемся отсюда и сами. Переползем как-нибудь на соседнюю крышу или позовем кого-нибудь из дома на помощь. Придумаем какое-то объяснение.

Я говорил, успокаивая малыша, хотя сам не верил своим словам. Просто хотел, чтобы страсти улеглись. Ребята притихли, но в голове каждый строил, наверное, самые фантастические планы. Мало-помалу успокоился и мой конопатый Аттила. В конце концов он зашептал мне на ухо:

— Домой вернемся, что делать будешь? За что примешься?

Я задумался, не зная, что ему ответить. На ум пришел наш цех, недоделанная работа, недоигранная партия в шахматы. И вдруг в моем воображении возник старый дядя Шандор и те самые слова, что он сказал мне на прощание: «Будь осторожен, сынок. Гляди не впутайся в какую-нибудь историю!»

«Как же я теперь туда вернусь? — думал я. — Как снова начну работать? Все пропало».

— Что будешь дома-то делать, как вернешься? — с ожиданием и надеждой повторил Аттила.

— Тихо-тихо буду сидеть, — в конце концов ответил я ему. — Как мышка.

Конопатый малыш не понял или не хотел понять. Он, наверное, в мыслях уже видел себя в бакалейном магазине и выбирал себе что повкуснее. Он лежал зажмурив глаза и шептал:

— А я буду счастливым-счастливым!

К полуночи ветер подул сильнее, холод стал покрепче пробирать нас. Мы теснее прижались друг к другу, так плотно, что слышно было, как стучат наши сердца: у соседа справа — Лаци Тимко и у соседа слева — раскосого Аттилы. Как мне было их жалко в эти часы, как я их любил! Бедные мои братья по несчастью. Наверное, и самого себя мне тоже было жалко. А ночь была такой черной и нескончаемой, и маленькая, ласковая серебряная звездочка, казалось, исчезла навсегда.

8

Никогда не думал, что ночь такая длинная. Я долго не мог заснуть, слышал, как ворочаются и сопят во сне ребята. На Йошку снова нашло ругательное настроение, и он принялся крыть на чем свет стоит Жабу, призывая на его голову все проклятия. Кто-то храпел. Цыганенок во сне как-то странно отрывисто порыкивал, словно превратился в собачонку. А конопатый Аттила вцепился в мою руку и так и спал, не выпуская ее. Наверное, ему снилось что-нибудь страшное. В конце концов и я задремал. Проснулся, когда уже начинал брезжить рассвет. Наступила страстная среда.

Рассвет был туманным и холодным, и мы так дрожали, что зуб на зуб не попадал. Денеш пополз посмотреть, что там с люком. Мы даже не стали смотреть ему вслед. Немного погодя он приполз обратно и сказал, что крышка по-прежнему заперта.

— Я так и знал, — пробурчал Йошка.

Ферко Павиача занимала теперь только еда: он был голоден как волк. А меня беспрестанно мучила жажда. Одна надежда: как только пойдет снова дождь, открывай рот, и все в порядке.

— Андриш, — прошептал Аттила, — у меня очень голова кружится.

Я посмотрел на него. Он был очень бледный, почти зеленый. Впрочем, у остальных вид был не лучше.

— Не трусь, старик, — успокоил я его. — Сейчас что-нибудь придумаем.

Мы подползли к краю крыши посмотреть на улицу: вдруг внизу увидим кого-нибудь, кто поможет нам. Но казалось, мы были совершенно одни в целом городе: крыша напротив пуста, окна отовсюду смотрели на нас чернотой. Мы еще раз пристально осмотрели местность, подобно тому, как иной раз снова и снова выворачиваешь карманы в надежде найти запропавшую авторучку, хотя отлично знаешь, что она уже безвозвратно потеряна. Мы совещались, спорили и не приходили ни к какому решению.

— Погодите, может, еще Жаба придет, — неуверенно проговорил Денеш. — К обеду. Давайте подождем до обеда. Поспим. Все равно ночью плохо спали. По крайней мере — я. Обессилел совсем.

Это с голодухи, — объяснил Лаци. — И чем дольше будем ждать, тем больше ослабеем. Попробовать надо было сделать одно гимнастическое упражнение. Вечером нужно было, пока было темно. Но и сейчас со стороны двора еще можно попытаться. Улучить момент, когда никого на галерее не будет. Давайте, ребята, я рискну. Как-никак в классе я лучший гимнаст был. И я не боюсь. Честное слово, ни капли.

Я взглянул на него и покачал головой.

— Нет, не пойдет. Почему именно ты? Ты ничем не ловчее нас. Давайте тогда уж жребий тянуть. Кто вытянет, тому и идти. Аттила не в счет, он еще маленький. Вместо него два жребия на меня напишем!