Читаем Улисс полностью

Приметив, что все уставились на его грудь, он, для удобства обозрения, распахнул рубаху ещё шире и поверх освящённого временем символа моряцкой надежды и покоя пред ними предстала цифра шестнадцать целиком и профиль лица юноши с хмуро насупившимся выражением.

– Татуировка,– объяснил демонстатор.– Наколота, когда мы лежали в штиле у Одессы, в Чёрном море, под командой капитана Делтона. Набивал её малый по имени Анитонио. Это вот он и есть, грек.

– А сильно больно набивать?– спросил кто-то моряка.

Почтеннейший, однако, был шибко занят, собирая как-то вокруг своими. Ущипывая или…

– Гля-ко,– сказал он, показывая Антонио.– Такой он бывает, когда матерится на приятеля. А теперь вона…– продолжал он,– тот же малый…– натягивая кожу пальцами явно с каким-то умыслом,– а уже смеётся до ушей.

И факт остается фактом – на сизом лице юноши по имени Антонио действительно появилась натянутая улыбка, и этот забавный эффект вызвал общее восхищение присутствующих, включая Шкуродёра, который на этот раз перевесился.

– Эхе, хе,– вздохнул моряк, гляда вниз на свою мужественную грудь.– Его тоже не стало. Сожрали акулы, уже потом. Эхе, хе.

Он отпустил кожу, так что профиль принял нормальное выражение, хмурясь как прежде.

– Тонкая работа,– сказал один сухопутник.

– А зачем тут номер?– поинтересовался бездельник номер два.

– Живьём съели?– спросил моряка третий.

– Эхе, хе,–снова вздохнул помянутый персонаж, на этот раз повеселее, с некоей полуулыбкой, совсем краткой длительности, в направлении спросившего про номер.– Он был грек.

А затем он добавил с чёрным, пожалуй, юмором, если учесть помянутую кончину:

Лицо уличной, размалёванное и морщинистое, заглянуло в дверь забегаловки из-под чёрной соломеной шляпки наперекосяк, явно в целях личной рекогнисцировки, высмотреть помол для своей мельницы. М-р Цвейт, не зная куда деть глаза, на миг потупился, конфузясь, и с деланой бесстрастностью подхватил со стола розовые страницы органа с Эбби-Стрит, уже отложенный в сторону биндюжником, если таковым тот был, и уставился на розовую бумагу, а с чего это розовая? Причиной подобного поведения было то, что в этот миг за дверью он распознал уже виденное мельком в этот день лицо—возле Ормондской Пристани—слегка чокнутой, вобщем-то, уличной, которая точно знала, что дама в коричневом костюме точно евоная (м-с Ц.) и приучила его делать постирушки. Вопрос—при чём тут, спрашивается, постирушки?—мог скорее вызвать недоумение, чем наоборот. Постирушки-стирочки для твоей. Все же, по чести, он должен признать, что он постирывал нижнее бельё своей жены, по мере загрязнения, на Холес-Стрит, с чем справилась бы и женщина, как они и делают, с подобными же предметами мужской одежды, с меткой несмываемыми чернилами от Бевли и Дрейпера (ими она метила своё), если действительно любят, и что тут такого. Любишь меня, люби и мою несвежую рубаху. И всё же, будучи застуканным в момент развешиванья на верёвку, отсутствие красотки для него было бы предпочнительней её компании и он испытал истинное облегчение, когда держатель грубо махнул ей проваливать. Поверх раскрытого ВЕЧЕРНЕГО ТЕЛЕГРАФА он краем глаза уловил безмозгло застылую улыбку—сразу видно, что не все дома—на её лице, распотешенно взиравшем из-за дверного косяка на группу зрителей мореходной груди шкипера Мерфи, прежде, чем она смылась.

– Патрульный крейсер,– сказал держатель.

– Меня просто коробит,– признался м-р Цвейт Стефену,– подходя с медицинской точки, что такое вот ущербное создание, по которой психбольница плачет—явно ж ведь больная—имеет наглость предлагать себя, да кто позарится на неё при трезвой памяти, если хоть сколько-нибудь ценит своё здоровье. Несчастное создание! Конечно, изначальной причиной её состояния был, наверное, какой-то мужчина. Но дело, всё же не в том, из-за чего…

Стефен не углядел её и, пожав плечами, сказал лишь:

– В этой стране торгуют напропалую—куда уж ей угнаться—и зашибают бешеные деньги. Не бойтесь тех, кто продаёт тело, но не в состоянии купить душу. Она никудышняя торговка. Покупает втридорога, а продаёт по дешёвке.

Мужчина постарше, отнюдь не будучи ни старой девой, ни ханжой, заметил, что всё это ни что иное, как вопиющий скандал и следует положить конец подобной практике, так сказать, безотлагательно, а женщины такого рода (то есть, подходя к предмету без всякого стародевского чистоплюйства) неибежное зло, но всё-таки нельзя же без лицензии и надлежащего осмотра соответствующими учреждениями по медицинской части, именно за это и ратовал он, как, прямо скажем, pater familias, неизменно и отродясь. И придерживаясь такой политики, заверил он, появится возможность как следует провентилировать затронутый вопрос, что явится непреходящим благом для всех, кого оно касается.