Читаем Улан Далай полностью

Наконец старик закончил, поднял чашу обеими руками и выпил. Все тут же оживились и тоже выпили. Баатр по совету брата запихнул перед выездом в рукава по платку и теперь, поднимая чашу ко рту, пытался слить арьку в один из рукавов, косясь на отца невесты – не видит ли? Бембе подвинулся немного вперед и заслонил брата от взглядов невестиной родни.

Женщины внесли в кибитку два блюда – на каждом по вареной бараньей ноге – и выставили перед женихами.

– Ну, покажите сноровку!

Бембе и Баатр достали из чехлов свои ножи и принялись счищать с кости мясо. Баатр старался не обгонять старшего брата: сноровки у Баатра было больше, но здесь этого не следовало показывать.

Счистили, накрошили в пух. Будущий тесть попробовал мясо, одобрил:

– Хорошо порубили. И младенцу, и старику по зубам! Быть вашим семьям многодетными!

Все шло благополучно. И баранью лопатку дядя-ахлачи разбил с одного щелчка – зубами грызть не пришлось. Выпили за богатырскую силу женихов.

– А теперь бы трубочку! – пожелал глава семейства.

Оба брата поднялись, подошли к хозяину кибитки и почтенному старику, взяли их трубки, набили своим табаком из висевших у пояса кисетов, раскурили и подали с поклоном. Тут и остальные: и мужчины, и старшие женщины – потянулись за трубками. Кибитка наполнилась дымом.

– Люто, ой люто! – закашлялся Мишка. – Стока дыму, что и черти поразбегуцца!

– Так мы их зараз и выкуриваем, – объяснил Бембе. – Всех шулмусов – вон!

– Да табак у вас больно злой!

– Щас все на баз выйдуть. Плясать будем!

А на базу уже заиграла домбра, приглашая поразмять затекшие ноги. Гости потянулись из кибитки на свежий воздух. Уже слышалась и закличка-шаваш, приглашающая женихов выйти в круг.

– А ну, давай танцуй! Живей! Быстрей! Хядрис! Хядрис!

Пока все собирались вокруг домбристки и зазывающей на танец молодой плясуньи, Баатр потихоньку достал из рукава мокрый платок, выжал из него арьку, прицепил на пояс – пусть сохнет. Сейчас его вызовут в круг – показать, на что в танце способен. Тут Баатр был спокоен. Бембе, конечно, чичирдык пляшет – что жаворонок крыльями машет, в глазах рябит от мелкой тряски, но и он, Баатр, от тех же родителей произошел, не посрамит род Чолункиных.

Плясунья сделала круг слева направо, остановилась перед Бембе и коснулась рукой его плеча. Бембе выскочил вперед, как пружина, широко развел руки в стороны и пошел переступать, притаптывая правой ногой, а левой лишь касаясь носком земли, четко щелкая каблуком о каблук. Каждый мускул его тела сотрясался, как в судороге, но проходка была такой плавной, словно танцор ступал по воздуху. Баатр вспомнил, как в детстве, спрятавшись за кибиткой, босой Бембе оттачивал танец, разбивая в кровь левый носок, но это не останавливало упрямца – он продолжал, даже когда ноготь слез и палец распух. Во всем он, Бембе, такой настойчивый: лозу будет рубить до последнего прутика и чичирдык танцевать до последнего вздоха.

Мелко-мелко содрогаясь всем телом, Бембе опустился на скрещенные ноги. Зрители от мала до велика восторженно подбадривали: «Хядрис! Хядрис!» А Бембе, сидя на скрещенных ногах, выдвигал вперед поочередно плечи, колыхавшиеся будто флаги на легком ветру. Тут он кивнул брату, Баатр сделал два шага вперед и упал на колени как подрубленный, изогнулся спиной, придерживая правой рукой шапку, коснулся головой земли, напружинился всем телом и выпрыгнул вверх. «Хядрис!» Проверка на ловкость, на владение телом была закончена. По кругу пошла арька.

– А суженых когда ж вам покажуть? – поинтересовался Мишка.

– Когда все задания сполним.

– Ага, когда глазыньки зальють, да еще и в ночи – люба девка кралей видецца! – засмеялся Гришка. – И мочи удрать ужо не будеть.

«Дело Гришка говорит», – подумал Баатр.

Снова зашли в кибитку, подали горячее мясо. Баатр едва притронулся – ему предстояло поразить родителей невест пением, а с полным желудком хорошо не споешь. Исполнять он будет за двоих: что не давалось Бембе – так это речи говорить и песни петь.

Поели – запели. Про войну, про походы, про геройство. У мужчин загорелись глаза, у женщин выступили слезы. Подвыпивший отец невест усердствовал громче всех, у него пот градом катился со лба.

Опять разлили арьку.

– Ну, зятья, кто из вас поднесет мне с песней?