Читаем Укротить дьявола полностью

Какое-то время я любуюсь ее изящными ножками.

– И с кем ты их отмечала? С «Затмением»? Вы надевали колпаки эльфов и прыгали вокруг елки?

– Одна, – грустно выдыхает Ева, скребя пальцем столешницу. – Но эти праздники надеюсь встретить с кем-нибудь.

Я едва не издаю умилительный стон.

Актриса, блин.

– Только не говори, что со мной.

– С твоими собаками, – фыркает она. – Их я больше люблю.

– Не буду спрашивать, как ты забралась в мою квартиру. Но почему ты вернулась, когда я попросил тебя исчезнуть… все-таки спрошу.

– Потому что я исчезаю, когда хочу, ясно? – заявляет она, тыча мне в грудь. – Ты. Не смеешь. Мне. Указывать!

– Ладно. – Я перехватываю ее за запястье. – И когда ты захочешь исчезнуть?

– Ты скотина, – злится она и закидывает в рот несколько приготовленных ею чипсов. – Сначала облапал, потом выгнал.

– Я виноват. Поступил мерзко. Мне нет оправданий. Ударь меня, если хочешь, но тебе нельзя быть в моей квартире. – Я тоже съедаю парочку чипсов. – Ты их не посолила.

– Чем я их посолю, если соли нет? Слезами?

– Ева, пожалуйста. – Я заглядываю в огромные изумрудные глаза и пропускаю между пальцев золотую прядь девушки. Не могу запретить себе касаться Евы. Руки сами тянутся. – Ты подвергаешь себя опасности.

– Ты только из-за этого меня выгнал?

– Да!

Она вытаскивает нож из-за спины и с размаху вонзает в стол.

– Тогда я тебя прощаю, Совенок, – игриво улыбается Ева, затем подскакивает и кидается мне на шею, целует в щеку.

– Ты хотела воткнуть в меня кухонный нож?

Она игнорирует вопрос.

– Выпьем? Я купила виски.

– Хочешь меня споить? В честь чего?

– Нашего примирения! Между прочим, я принесла подарок. Он в твоей комнате ужасов.

Я моргаю.

Осознаю, что девушка говорит про кабинет с десятками зеркал.

– Ты же боишься зеркал. Как ты туда зашла?

– Оно того стоило.

Я смотрю на ее сияющую улыбку. И сдаюсь. Выгнать ее второй раз я не смогу. Это все равно что кричать на маленького котенка с бантиком, – чувствуешь себя дерьмом. Ева умеет играть на своем женском обаянии. Она выглядит как миленькая кукла и ведет себя соответственно. Строит невинность. Хотя сама только что хотела воткнуть мне в горло нож. Мне с ней не справиться. Попрошу Кальвадоса. Может, он ей объяснит, что к чему, хотя она и сама это прекрасно понимает. Ей что-то нужно от меня. И она не отстанет.

Прихватив бутылку виски, я откупориваю ее на ходу, делаю глоток и захожу в кабинет. Спиртное застревает в горле. Я едва не захлебываюсь горьким алкоголем.

У стены стоит картина.

На ней я.

Пятнадцатилетний.

Паренек в джинсах, клетчатой желтой рубашке, кедах и с вечно приклеенной ироничной улыбкой. В те времена мне хотелось всем нравиться, делать вид, что я крутой, хотя на самом деле я был дико робким и нерешительным.

Изображение рикошетит по зеркалам в комнате. Ева поставила картину так, чтобы ее захватило как можно больше зеркал.

– Та самая картина?

– Ага, дарю тебе, – отвечает Ева у двери.

Девушка не заходит в комнату.

– Не хочешь меня видеть и решила избавиться от портрета?

– Хочу нарисовать тебя тридцатилетним, – пожимает она плечами. – Сейчас ты куда интереснее.

Я подаю ей руку.

– Если ты боишься зеркал, зачем поставила здесь портрет?

– Чтобы в них отражался ты. – Она неуверенно берет меня за руку, – тебя я не так боюсь.

Я притягиваю Еву к себе и подвожу к самому большому зеркалу на стене. Она опускает глаза.

– Смотри, – я приподнимаю ее голову за подбородок, – мы все как зеркало. Нас можно разбить и склеить обратно, но трещины останутся. Ты видишь их, когда смотришь на себя. Ты боишься не увидеть своего отражения. Я тоже. Я ношу слишком много масок. И боюсь, что однажды взгляну в зеркало и не увижу там себя. Но ты… та, кого ты видишь… девушка, которую называешь Ренатой… она ведь часть тебя, она хранит твою боль и воспоминания, понимаешь?

– Думаешь, если я ее приму, то все вспомню?

– Возможно. Не надо бояться зеркал. Мы боимся или любим не их, а самих себя.

– Ты сидишь здесь, когда тебе плохо, да? – опечаленно спрашивает она, вновь пряча глаза. – Чтобы никто не успокаивал. Когда человек страдает, только зеркало не улыбнется столько времени, сколько потребуется.

– Я прихожу сюда, чтобы избавиться от иллюзий. Напоминаю себе, что я есть. Я живу. Я существую… Ева, – я беру ее за руки, – я не тот, кто тебе нужен.

– Тогда почему я приехала?

Ее голос звучит едва слышно. На лице отчаяние.

– У тебя ложные представления обо мне, – уверяю я, сжимая ее ладони. – Ты пожалеешь о том, что со мной связалась, понимаешь?

– Да сколько можно? Замолчи уже! – Она вырывается из моих рук, едва не заплакав, убегает из кабинета. – Замолчи!

Отражения Евы бегут по стенам и потолку, возвращаясь к хозяйке, и я слышу голос, едва ли принадлежащий кому-то из живых, он смеется и повторяет: «Дух прошлого ожил и сердце сдавил, пора открыть тайну, что вечно хранил. Никто не простит, ведь судьба твоя – тлен, признайся, покайся, окончи свой плен».

Моя молодая версия смотрит на меня с портрета, широко улыбаясь, в то время как в ее более старой версии бушует ураган отчаяния, вырывая с корнем остатки самообладания.

Я нахожу Еву в спальне.