Читаем Украина в огне полностью

— Антоша, рот свой драный закрой! Понял?! Бегом, вместе с отделением, на свое место! И — за секторами присматривать, а не дрочить! — Поодаль еще трое моих бойцов, подсвечивая себе фонариками, читали какие-то развешанные на старой вывеске поселкового магазина бумажки.

— Жихарь! Поди объясни щеглам, что познанье умножает скорбь…

Пленный заглядывал мне в глаза. Видимо, предельно обострившимся на пороге неминуемой смерти сознанием он понимал, что я — его единственная соломинка. По его лицу ветерком пробежала незримая волна, и он, чуть подтянувшись, спросил:

— Speak in English?

Я беспомощно взглянул на вновь повернувшегося к нам взводного. А — вдруг? Тот скривился:

— Ни дую вообще ни разу… — и кивнул в сторону бэтээра… — Денис! Иди сюда! Наш говорун по-английски ботает!

Дэн не успел…

Стоявшие позади приговоренного две крепкие фигуры внезапно загибают его носом вниз и тащат вбок. Навстречу им, из темноты, выныривают еще три сливающихся с толпой тени. Последние несут старую кроватную сетку. Меня аж мурашками продрало по шкуре. Поляка, подняв, иксом растягивают в воздухе и мокрой половой тряпкой шлепают животом на ржавый панцирь. Летчик заторможенно молчит и даже не дергается. Кукла… В секунды запястья и щиколотки примотаны пучками алюминиевой проволоки к раме, а под лицо влезает мгновенно захрустевшая ломким льдом по-деревенски огромная, мокрая подушка. Одна из фигур невесть откуда взявшимися граблями быстро вытягивает пышущую адским жаром кучу вдоль. Ни мгновения не раздумывая и ничего не говоря, немного провисающий помост поднимается и, ровно по середине вытянутого вала углей, опускается вниз.

Тело изгибается дугой, и на мои уши обрушивается вдавливающий барабанные перепонки в глубину черепа истошный визг. Секунду погодя вверх взмывают серо-синие тошнотворные струи горелого человеческого мяса.

Толпа, качнувшись вперед, завороженно замирает. По всей длине импровизированного мангала, заходясь в каком-то кошачьем вое, корчится их собственный страх, боль и горе всей этой войны. Совершенно незаметно человеческая масса сливается в единый организм и разом поглощает, хоронит в себе всех нас. Мы становимся одним, единым целым. Уже нет никого — ни самой группы прикрытия, ни мрачного Юрки с куражливым Антошей, ни суетного Денатуратыча с задумчивым Гирманом. И командира их — тоже больше нет. Мы теперь — монолит. И имя ему — Зло. Абсолютное и бесчеловечное, лишенное даже призрачного намека на жалость и милосердие. Под ногами, внизу, на освященном кровью алтаре войны бьется очередная жертва нового заклания. И мы, растопырив зрачки и ноздри, жадно вдыхаем, завороженно впитываем в себя фимиам нового всесожжения. Не надо больше ничего доказывать, спорить и говорить — никто ни в чем не виноват: это мы, люди — всем миром, а не отдельными народами, нациями или государствами — творим весь этот кошмар. Это мы, а не рисованные нетопыри с рожками и копытами — носители абсолютного зла. Это мы — творцы вселенского ужаса, а не низвергнутый на заре веков Князь. И мы в ответе за все сотворенное. И, впоследствии, выгребаем: каждый — по делам своим.

Сделав шаг назад, словно сбросил с себя морок. В окружающих глазах отражалось увиденное внутренним взором. Плывущие в предрассветной мгле тени вновь выплыли с боков и сняли с костра замолкнувшее тело. Три ведра ледяной воды привели несчастного в чувство. Перевернув спиной вниз, его вновь положили на угли. Все повторилось: нечеловеческий, задыхающийся в самом себе, рвущий бездонную глубину нескончаемой ночи крик и, словно под напряжением, конвульсивно скачущее в снопах искр, обугленное тело.

— Довольно! Еб вашу мать! Хватит!!! — Толпа, приходя в себя, вздрогнула… — Вас всех сейчас рядом положат! Бегите! Бегите, блядь, отсюда на хер!!! — И, для закрепления сказанного, пропорол темень над головами длинной, залихватски закрученной в спираль очередью.

Подействовало…

— Сколько мы времени потеряли, Юр?

— Да хрен его знает. Гостей пока не видно.

Мы, прикрываясь от пронизывающего ветра, стоим у полуразрушенного здания. Под окоченевшими ногами метет сухой поземкой. Из снежных наметов обломками гнилых зубов торчат куски стеновых блоков. Силикатный кирпич посерел и покрылся черной плесенью. Из зева открытого полуподвала доносятся хриплые стоны — местные кинули туда полузажаренного летчика. Он еще жив. Помочь ему мне пока нечем — вокруг, в сумерках наступающего утра, мечутся серые тени. Братья Затолоки, неподалеку, уперлись лбами — о чем-то вполголоса спорят.

— Пацаны, вы какого здесь забыли? Бегом — отход своих прикрывать.

Старший, кажется — Дима, подходит поближе:

— Мы — остаемся…

— На хер — оба! И быстро!!! — Скинув свой ствол, делаю угрожающий шаг вперед. Мне еще детей-смертников сегодня не хватало. Герои, ёпырс…

Поселковые, отскочив от моей разъяренной рожи, тем не менее явно намерены остаться. Гирман внезапно встает с корточек и растворяется в тени. Вскоре ребятишек грозно окликают из-за соседнего проулка; следом мы слышим звонкие оплеухи. Вынырнувший оттуда Боря глухо, сквозь горловину свитера, поясняет: