Читаем Украина в огне полностью

— Та видчепысь ты!

Приехал Буслаев. Вежливо и душевно обложил меня в три этажа. Нашел отдельные, особо добрые слова морально-матерной поддержки для комполка. Прочел краткую, но эмоционально заряженную лекцию на тему: «Выбор места и времени для ё-рефлексий. Что со всем этим дерьмом делать и кому куда идти — персонально». После долго и методично занимались вопросами подготовки и проведения операции.

Мои мужики неспешно отрабатывают смены позиций, сигналы, слаженность расчетов — все то, что вчера не успели. Половина бойцов, которые постарше, все как один увлеченно учат свои огневые карточки. Причем чем ближе мы подходим, тем — увлеченней.

Буслаев, задрав бровь вверх, вопросительно зыркнул.

— Отдохнуть бы людям, Дмитрий Иванович…

— Так на кой — вывел?

— Взаимодействие номеров еще раз прогнать. Да и не расхолаживались чтобы…

— Лады. Все у тебя?

— Да вроде…

Буслаев словно оттаял на мгновение.

— Тогда — удачи тебе, дорогой! Все что надо — сказано. Дело за малым — разорви их на этом холме. Порви, Деркулов, так, как ты можешь. Вложись! Не думай ни о чем — только рви. Или — здесь и сейчас, или — уже никогда. Облажаемся мы, тогда — все! Не будет у нас с тобой больше такого шанса. Никогда не будет. Понимаешь — никогда! Не устоим, не удушим — считай, просрали и себя, и войну, и страну. Сколько потом ни бегай по миру — будут отлавливать, пидарасить почем зря и, как бешеных собак, вешать поодиночке. Так что нет у нас с тобой, Деркулов, другого шанса. Помни это! Давай, братишка, — удачи в бою!

— И тебе, батя!

Обнялись, хлопнули по плечам и спинам. Тепло попрощались с подошедшим Богданычем и направились — каждый в свою сторону. Все, что можно, — сделано, что нужно — сказано. Пути назад — нет. Каждому осталось сыграть сольную партию.

В 24–00 подняли людей. За час собрались, по три раза все перепроверили. Осталось последнее…

— Василь Степанович! Строй отряд.

Черная непроглядная ночь. Мокрый влажный снег валится тяжелыми отвесными ледышками и тут же тает в жидком месиве. Под ногами чавкающая грязь перемолотого взрывами щебня, угля и дробленого мусора под ледяной кашей. Внутренний дворик меж полуразрушенной управой базы и хламной горой бывшей диспетчерской. Посередине железный короб моих бойцов. На каждом — до полусотни килограммов самой смертоносной и безжалостной стали. Нам всем идти в ночь и в бой. Что будет через несколько часов — не знает никто. Кому-то из них, а вполне возможно, что и всем нам, уже не встретить завтрашний день. И они — смотрят на меня…

Я был солдатом. Давно — четверть века назад — но был. Настоящим солдатом на настоящей войне. Тогда было тяжело, очень тяжело — до крика, до потери себя, до бреда тяжело — но не так! Никогда от моего слова, от одной-единственной, крошечной и незаметной ошибки не зависела жизнь сотен товарищей. И никогда так выжидательно, с такой надеждой и верой в своего командира, столько людей не пыталось заглянуть мне в глаза, в самую душу.

Теперь я должен им сказать слова. Найти такие, которые заставят взрослых мужиков, в большинстве отцов семейств, лежать в ледяных норах много часов подряд — мочиться под себя, не курить, не разговаривать, не есть, не пить, не дышать. Потом взять в озябшие руки свое оружие и по одной-единственной команде — встать грудью перед колонной танков, бронетранспортеров, самоходных минометов и зенитных установок. И, разрывая горло, выхаркивая со смертным криком гланды, — выстрелить в них. И попасть. И упасть, если повезет. И снова встать — новый выстрел и новое везение. Или — нет. И так до самого конца — яркой вспышки перед глазами или команды «отставить огонь» — с нелюдской яростью убивать, калечить и уродовать друг друга.

Таких слов — миллион. Половину жизни после первой войны я находил нужные обороты в правильных предложениях. Для места, события, времени. Для отдельного человека и для большого коллектива. Это — моя профессия. Только здесь не то место и не то время. Да и люди — другие.

Это — мои братья. Больше, чем просто родня. Никого сюда не звали — сами пришли. Их никто и ничего не может заставить силком. Каждый хозяин собственной и чужой жизни — у каждого ствол. Здесь все условно — власть, должности, приказы, дисциплина. Они — добровольцы. Сами выбрали этот путь. Поверили своим военачальникам. Без принуждения решили подчиниться и идут за нами в этот зимний мрак, грязь и смерть. Это их выбор.

Поэтому нужных слов — мало. Каждое — ценой в слезы победы или в ужас поражения. И мне сейчас ошибиться в словах опасней, чем любому из них — с первым прицеливанием. И думать тут некогда, да и незачем. Логика, рассудок нужны были раньше — при подготовке. Теперь рефлексы, интуиция пусть правят битвой. В рубке оно — надежнее.

Отсекая сомнения, как первый знак замершему строю, резко поддернул всем корпусом — поправил ремень «Таволги». Мог бы и на БТРе довезти, но — пусть видят, что командир с ними во всем. Мои-то знают, что я за спинами пацанов никогда не отсиживался, но сейчас половина — новички. Пусть врубаются.

Пару раз хапнуть незаметно воздуха побольше — и… понеслась: