Читаем Украина в огне полностью

— Здравия желаю, Борис Яковлевич… — Неловкость хотелось бы как-то замять, но нужные слова враз выдуло из головы. — Честно говоря, я представлял вас иначе.

— Это? — он указал ладонью на закрытый свитером рот.

— Да нет, что вы. Возраст да и… — Как столовому серванту рассказать новенькой тумбочке о правильном понимании понятия «габариты»? — Поболей вы, по рассказам, казались.

Он улыбнулся — уголки темных глаз поползли в гору.

— Да… Я еще могу разделяться на три части, а в полнолуние становиться невидимым.

— Ха! Ну, это я и так знаю!

Действительно, что-то я тормознул. Помню легендарную, десятки раз слышанную историю о том, как в Рубежном Гирман спалил обвешанную сверху донизу металлокерамикой, системами динамической защиты и прочими фенечками глубокой модернизации, навороченную польскую «Тварыну»[56].

Просчитав маршрут бронегруппы, он с ночи залез в полуразрушенную кирпичную трубу снесенной почти до фундамента районной котельной. Держалась она якобы на честном слове, и в ней светилось несколько дыр от снарядов, сквозь которые сей урбанистический шедевр просматривался насквозь. Боря заранее завязал узел на скобе ступеньки снаружи, а сам стальной трос — закинул внутрь трубы. На чем и как он расположился, история умалчивает, но, мартышкой на суку просидев половину суток, — дождался.

Пока его бойцы отвлекали противника огнем из руин соседнего квартала, Гирман спустился по тросу несколько метров, оказался напротив хорошего сквозного пролома и менее чем с сотни шагов, сверху вниз, смачно приложился из тяжелой «Таволги»[57] в заднюю полусферу башни. После, сжигая руки, съехал по тросу вниз и, песчанкой юркнув по заготовленному в руинах проходу, исчез в лабиринтах развалин до того, как авиационные пушки «Лёли»[58] спаренным огнем заподлицо срезали на все сто пудов отслужившую свое предназначение трубу.

С моим пузом такой цирковой номер не проделать, тут и к бабке не ходи. Совсем не крупному Штейнбергу — тоже слабо. Да и по-хорошему мало найдется хитрецов, готовых повторить Борин трюк, а тех, кто смог бы просчитать все и, главное, решиться на подобную головоломную авантюру, — на пальцах одной руки перечесть можно.

— Пацаны, что за хренотень — тут все свои, кончайте «выкать». — Прав Петя, да и влез вовремя.

— Да, действительно, Яковлевич… — Я протянул руку. Он вновь невидимо улыбнулся и пожал в ответ.

Добрый, скромный, тихий мальчик лет двадцати пяти. Ему бы очки еще — вылитый ботан — рядовой аспирант Стасовой кафедры. И это — он: прошедший кошмар лагеря для перемещенных и обезображенный на всю оставшуюся жизнь, выкупленный за деньги еврейской правозащитной организацией и бежавший от сытой жизни опять на войну, сжегший вместе со своими гранатометчиками народу и техники на десять международных трибуналов, неуловимая гроза и гордость обеих воюющих сторон в одном лице, охраняемый пожаром войны и объявленный в розыск пятью независимыми государствами международный военный преступник — Борис Яковлевич Гирман!

Выехали в штаб Колодия. Решил взять с собой Кобеняка. Все же командирский опыт у подполковника — не чета моему. Пока собирались, чувствую, Денатуратыч маячит за спиной — неймется Деду. Тут и Василий Степаныч подоспел.

— Ты, Аркадьич, найди время — переговори с Передерием.

— Я помню. Он с нами поедет.

— Ты сейчас поговори!

— Иван Григорьевич! Иди сюда, дорогой… стоишь в дверях бедным родственником, голодными глазами затылок мне палишь…

Два раза просить не пришлось. Мелкой рысью оказавшись у стола с картами, наш чудо-подрывник разложил веером густо исписанные листы.

— Хорошо, хорошо, ты с нами едешь. Сам все и расскажешь.

— Кирилл Аркадьич, потерпи две минуты. Хорошо?

— Лады. Садись, докладывай.

Он сосредоточился и кратко выложил все, что они со Степанычем запланировали. Общее решение я уже знал — ничего нового в услышанном не было.

— Принято, Иван Григорьевич, я — понял.

— Самое главное! Когда встанет вопрос — надо отстоять, ругаться, не знаю, но добиться, чтобы нам по периметру ставили комплекты «Охота».

Нормальные запросы!

За это гениальное детище советской инженерной мысли Передерий не то что зуб — руку готов был отдать. Все уши прожужжал. Совершенно непреодолимый и безжалостный, как стихийное бедствие, полностью автономный комплекс из пяти взаимосвязанных мин и управляющего электронного блока — из всего саперного изобилия, на мой взгляд, был самым страшным и действенным оружием этого арсенала. Абсолютное минно-взрывное заграждение! Когда я впервые приволок от Буслаева в отряд два взрывных устройства, Дед, забыв непреодолимую для него субординацию, кинулся мне на шею и, кажется, даже чмокнул в щеку.

— Договорились, Григорьевич. Как там будет — не знаю, но драться — буду и без твоей команды с наших позиций не сойду.

Через пятнадцать минут двумя машинами приперлись в Родаково, словно стадо отмороженных на сафари новых русских, — джип, «УАЗ», у всех разные камуфляжи, несколько вариантов «калашей». Правда, все охотники, видать, жизнью потертые — не иначе как в дебрях буша на пару месяцев сезона дождей заблудились…