Читаем Украденная дочь полностью

— Ага, ничего не знаете, — сказала Мария, аккуратно поднимая старуху с кровати.

Я в этот момент о чем-то задумалась и не сообразила, зачем она это делает. Сестра Ребекка, обрадовавшись тому, что ей не надо сидеть на кровати, позволила подвести себя к шкафу. Похоже, единственное, чего она боялась, — это оказаться прикованной к постели.

Мария открыла шкаф и, взяв сухощавую руку сестры Ребекки, засунула ее между косяком двери и створкой. Монахиня, поняв, чем ей это угрожает, попыталась было убрать руку, но Мария сказала, чтобы она не дергалась, потому что от этого могут сломаться кости, и тогда ее отвезут в больницу, где она пролежит очень-очень долго. Взгляд Марии по части суровости вполне мог соперничать со взглядом сестры Ребекки, и они в течение некоторого времени пристально, не моргая смотрели друг другу в глаза. Не знаю, что они там увидели, но Мария убрала руку монахини из столь опасного места, а сестра Ребекка перестала отпираться и призналась, что не помнит мою сестру, но что девочка такого типа могла стоить от двух до трех миллионов песет. Эти деньги она себе не брала — они уходили на покрытие расходов. Нужно было платить врачу и медсестрам. Свои комиссионные получала и Анна.

Нам пришлось поверить, что она делала это не ради денег.

Мы отвели ее обратно к стулу и усадили лицом к солнцу и к группе монахинь, среди которых была и сестра Аделина. Они весело смеялись. Солнечные лучи, отражаясь от их белоснежных головных уборов, заставляли сестру Ребекку болезненно щуриться.

Когда мы ехали с Марией на ее массивном, почти как танк, автомобиле обратно в город, я мысленно пообещала себе, что именно она займется всем тем, что еще предстояло сделать.

— А где Мартунис? — спросила я.

— Он в отъезде. Пока он не вернется, Мартунис — это я.

Я все поняла. Когда мы въехали в Мадрид, я попросила Марию, чтобы она высадила меня возле дома, в котором теперь жила Лаура: Лаура должна была отвезти меня на подаренном ей автомобиле в промышленную зону, чтобы я взяла там новую партию товаров. В ближайшее время ей должны были разрешить получать и продавать товары самостоятельно, а пока что она работала моей помощницей.

Теперь я называла Жердя Валентином — всегда, даже в мыслях. Он этого заслуживал, потому что старался, чтобы Лаура была счастлива, и ради нее даже нашел себе дополнительный заработок. Его квартира очень изменилась с тех пор, как я провела в ней ночь с Матео: теперь она была чистой и выкрашенной в белый цвет. Возле окна в гостиной стояли в больших горшках несколько фикусов, комнатная драцена и пальма. Книги были аккуратно расставлены на этажерке из сосны. На одной из полок этой этажерки была и детская фотография Лауры — стояла в потемневшей от времени серебряной рамке. Когда я смотрела на эту фотографию, мне казалось, что Лаура смотрит на меня. С потолка, как раз над старым деревянным столом, который Валентин с Лаурой отшлифовали наждаком и покрасили в красный цвет, свисала большая лампа с абажуром из рисовой бумаги. Здесь очень приятно пахло.

Лаура открыла мне дверь в одном из своих очень модных платьев, которые мы забрали из квартиры Лили и Греты. Ее волосы были длинными, гладкими и блестящими, как золотой слиток. Она восторженно объявила, что ей обязательно нужно показать мне простыни, которые она купила на распродаже. Когда я пошла вслед за ней вглубь квартиры, мне вспомнилась мама. И стало не по себе оттого, какой непонятной, загадочной, горестной и одновременно радостной является наша жизнь.