Читаем Уходящие из города полностью

Потом у нее случилось еще два выкидыша: дети не хотели приходить в мир через эту дверь.

Лолина мама была русская, отец – татарин, но этому в семье не придавали значения. Лоле долго казалось, что верить в национальности почти то же самое, что верить в бога – немножко стыдно. Родственники отца недолюбливали маму – она считала, что все дело в ее отрицании ведущей роли партии, в действительности все дело было в ее отрицании ведущей роли мужниной родни. До рождения Лолы мама перепечатывала на машинке какую-то запрещенную литературу. В школьные годы Лола нашла на антресолях кипы порыжелой бумаги. Все политическое Лола не запомнила – для нее оно сливалось в одно сплошное «долой»; обнаружился там и неожиданный эротический рассказ, над ним Лола похихикала, а потом выбросила и забыла – ее не интересовало то прошлое, которое ее не касалось.

Лола появилась на свет только потому, что мать положили на сохранение, изолировали от ее привычного мира борьбы с борьбой, заставили смотреть на обшарпанные больничные стены и разговаривать с другими женщинами не только о политике. И мать увидела, как ждут детей, и сама стала ждать, как и все. Не умевшая встраиваться в иерархические системы – в семью или государство, – она отлично вписывалась в любое разношерстное-разномастное сборище, в любую толпу – ожидающих на остановке автобус, ожидающих перемен или ожидающих появления на свет человека. Она проникалась чужими ожиданиями, подпитывала их – товарищ, верь! – и приближала ожидаемое так, как умела только она.

Не всем женщинам удавалось родить: молодая, душераздирающе красивая таджичка потеряла ребенка. Тогда-то мать и услышала имя Лола – та женщина называла это имя в числе прочих, которые подходили для дочери, а для сына имя Ахмаджон уже выбрали родственники (ох как она хотела сына! Ничего, может, потом… может, в следующий раз… может, может… очень она страдала). Та женщина выписалась, уехала, но в памяти остались огромные черные глаза, длинные черные косы. Дочь ее тоже была бы красавицей. Мама подумала об этом и тут же представила, как заплетает девочке косы (только один раз она их и заплетала – тогда, в воображении). Так и родилась Лола – сначала как проект, а потом – как человек. Родня с обеих сторон была обижена: татарские родственники хотели выбрать татарское имя, русские родственники подобрали бы что-то свое – а получилось ни вашим ни нашим. Зато папе это имя понравилось, он узнал, что Лола означает «тюльпан», и пришел забирать маму из роддома с букетом тюльпанов. Глаза новорожденной были серовато-голубыми, но потом начали темнеть – и мама окончательно убедилась в том, что имя она выбрала правильно. Из Лолы не получилась красавица (хотя формально она вполне удовлетворяла описанию, которое когда-то предстало перед глазами матери: черноглазая, черноволосая, смуглая), но никто из родителей этого не заметил. Сложная беременность отбила у матери всякую охоту рожать еще, к тому же страна неожиданно разрешилась от бремени переменами, которых вроде бы ждали, но, как и бывает с появлением на свет чего бы то ни было, все-таки оказались к ним не готовы.

В памяти Лолы мама отпечаталась как что-то громкое, резкое: узкое лицо, растрепанные короткие волосы, слегка косящий правый глаз и сломанный передний зуб (мама с гордостью рассказывала, как она влезла в какую-то драку в общежитии). В начале нулевых, когда в Заводске появилась хорошая стоматология, зубу вернули приличный вид, но в Лолиной памяти, как и на многих фотографиях из девяностых, мама была именно такой – со сломанным зубом. Когда она говорила, то немного шепелявила и плевалась, но не стеснялась этого – говорила много и громко. Лолу она любила – больше всего, когда дочь задавала умные вопросы:

– Что такое государство?

И тогда она отвечала:

– Это монстр, пьющий нашу кровь!

– Что такое бог?

– Выдумка, чтоб держать народ в узде!

– Как надо жить?

– Бороться!

Если бы Лола спросила: «Мама, а почему в супе нет мяса?» или «Мама, ты зашьешь мои колготки?», она бы сердито огрызнулась: «Не знаю», или «Спроси бабушку», или «Сама должна знать, не маленькая».

Когда маме перестали платить зарплату, она сказала: «Лично я считаю, что ничего больше этому государству не должна!» и перестала покупать талончики в транспорте (по тогдашним, да и нынешним заводским правилам, чтобы оплатить проезд, надо купить талончик и прокомпостировать его). Лола навсегда запомнила тот случай, когда они с мамой ехали в троллейбусе (конец февраля, люди усталые от непроходящей зимы) – и вошли контролеры. Водитель тут же закрыл дверь троллейбуса, чтоб нарушители не могли сбежать – и начались суд и расправа: контролеры (их было двое, разнополые) проверяли талоны – женщина смотрела мельком, а мужчина подносил талончики к самым глазам и чуть ли не обнюхивал (его короткие серо-рыжие усы недобро шевелились). Мужчина был одет в ушанку и большую серую куртку, его огромная рука уперлась в поручень перед маминым лицом, а женщина спросила ржавым голосом:

– Что у вас за проезд?